Ирен Немировски - Вино одиночества

Она посмотрела на часы. Полдевятого. Сразу после уроков она принималась за домашнее задание, никакого перерыва с самого утра. Но Элен любила учебу и книги так же, как некоторые любят вино, — чтобы забыться. Что еще, кроме этого, она видела?.. Она жила в пустом, глухом доме. Звук ее собственных шагов в пустынных комнатах, тишина холодных улиц за закрытыми окнами, дождь или снег, ранние сумерки, неподвижный ярко-зеленый свет лампы, горящей все длинные вечера, на которую она смотрела до тех пор, пока та не начинала медленно покачиваться в ее уставших глазах, — вот и все, что скрашивало ее жизнь... Отца почти никогда не было дома, мать возвращалась поздно вечером и закрывалась в гостиной с Максом, друзьями она не обзавелась. Тогда были заботы поважнее счастья детей...

Служанка задернула шторы, в комнате послышался приглушенный смех Макса.

«Чем эти двое занимаются там? Да в конце концов, какая мне разница, лишь бы меня не трогали...»

Она вдохнула запах сигарет, тянувшийся в комнату из-под двери. Отец еще не вернулся. Он придет между девятью и десятью часами, на стол подадут подгоревшие или холодные блюда, он приведет людей, которых называют «предпринимателями», возбужденных, нервных, с нетерпеливыми взглядами, с жадными и цепкими, как тиски, руками. Элен закрыла глаза, и ей казалось, будто она слышит слово, которое они без конца повторяли, единственное, которое она понимала, слово, звук которого гремел над ней, как гром, раздавался эхом, то самое, что она слышала и во сне, и наяву: «...Миллионы... миллионы... миллионы...»

Служанка остановилась на пороге, взглянула на часы и покачала головой.

— Мадемуазель не знает, когда вернется месье?

— Не знает, — ответила Элен.

Она отдернула штору и посмотрела на улицу, ожидая огонька саней на снежном фоне. Постепенно перед глазами все поплыло. Она с наслаждением погрузилась в бездонные мечты, как когда-то давно, играя в Наполеона... Но сейчас она грезила о другом, хотя снова видела себя сильной и могущественной. Королевой... Государственным деятелем, который повергает всех в трепет... Самой красивой женщиной в мире... Элен лелеяла в себе эту новую мечту, поддерживала ее, как тайный огонь.

«Буду ли я красивой?.. Наверно, нет, — с грустью размышляла она. — Сейчас у меня переходный возраст, и я не могу хорошо выглядеть... Но я никогда не стану по-настоящему красивой, у меня большой рот, плохой цвет лица... Боженька, сделай так, чтобы все мужчины влюблялись в меня, когда я вырасту...»

Она вздрогнула, услышав голос отца, который вернулся в компании двоих мужчин: Сливкера, еврея с черными, как угли, глазами, который в разговоре то и дело лихорадочно дергал руками, словно обхватывал сверток ковров, которыми он, вероятно, когда-то торговал перед верандами летних кафе, и Александра Павловича Шестова, сына одного из мимолетных министров во время войны.

Элен села на свое привычное место возле мадемуазель Роз. Буфет трещал под серебряной посудой, купленной на аукционе: старая аристократия почти совсем разорилась и на вес продавала свои ценности, которые скупали разбогатевшие коммерсанты.

«Все в этом доме напоминает пристанище воров, все здесь подержанное», — думала Элен. Массивное серебро было куплено на распродажах, никто даже не удосужился удалить ни инициалы прежних владельцев, ни украшавшие посуду гербы и эмблемы — Каролей интересовал только ее вес. Фигурки Capo di Monte [9] Изделия из фарфора и керамики тончайшей ручной работы, изготавливаемые на знаменитой фарфоровой фабрике, основанной в XVIII в. в Неаполе. в упаковочной бумаге валялись в углу; севрские статуэтки, маленькие розовые тарелочки из тонкого стекла с изображениями людей и цветов грудой лежали в серванте; Белла купила их на распродаже неделю назад, но они так и остались тоскливо стоять в соломенной упаковке, завернутые в папиросную бумагу. Как и тома на книжных полках, в переплетах с гербами, купленные по цене за метр, которые никто, кроме Элен, не открывал.

Белла шутила:

— Где бы еще раздобыть портреты предков?

Только меха из Сибири были новыми. Элен видела брошенные на стол шкурки горностаев, видела, как жадные руки теребили тонкий мех мертвого животного перед тем, как пришить его к воротнику материнского пальто.

— Александр Павлович...

— Соломон Аркадьевич...

Во время разговора Шестов презрительно щурил глаза и с опаской поднимал свою похожую на яйцо голову, с редкими, напомаженными светлыми волосами, как будто брезговал дышать одним воздухом с этими подозрительными евреями. Сливкер платил ему таким же уничижительным, но все-таки более сдержанным взглядом.