Ирен Немировски - Вино одиночества

— Замолчи, сейчас же замолчи... Если они узнают, что ты о чем-то догадываешься, тебя отправят в пансион, а я...

Элен замерла и, опустив глаза, пробормотала:

— Конечно...

А про себя подумала: «Даже в пансионе мне было бы лучше... Нет такого места на земле, где я чувствовала бы себя несчастнее, чем в этом доме! Но она, моя бедная мадемуазель Роз, что же тогда станет с ней?»

«Теперь не я нуждаюсь в ней, — вдруг с холодным отчаянием подумала она. — За мной уже не надо ухаживать, укутывать в постели, целовать на ночь... Я выросла, я постарела... Оказывается, можно быть старой в двенадцать лет...»

Внезапно ей очень захотелось остаться одной, в полной тишине, насладиться горькой меланхолией, до того как она превратится в грусть и ненависть.

«Если б не мадемуазель Роз, никто не смог бы заставить меня страдать... Лишь причинив ей вред, они могут задеть меня за живое... А у нее есть только я... Думаю, без меня она умрет...»

Элен чувствовала себя слабой и маленькой, до боли сжимая кулаки от осознания своей уязвимости.

Она пошла в соседнюю комнату для занятий, где мать поставила свои платяные шкафы. От шуб доносился легкий запах нафталина. Она повсюду преследовала ее!

В сердцах Элен захлопнула дверь и вернулась в свою комнату, подошла к окну, с гнетущей тревогой взглянула на черное небо; шел проливной дождь; по ее щекам катились слезы. Наконец она произнесла дрожащим голосом:

— Вы знаете, она... мама всегда повторяла, как она рада, что у нее есть вы...

— Я знаю, — прошептала мадемуазель Роз, — но...

Она стояла посреди комнаты, такая маленькая и хрупкая в своем черном платье. Ее глаза с печальной нежностью смотрели на Элен, но постепенно взгляд стал туманным и вдруг застыл на одной точке. Казалось, она смотрела в душу Элен и видела то, что она одна могла увидеть. Может, далекое прошлое... или пугающее будущее в холодном неприветливом краю, одиночество, изгнание и старость. Она вздохнула и по привычке тихо произнесла:

— Ну-ка, убери пальто. И не бросай шапочку на кровать. Иди сюда, я поправлю тебе кудри...

Как обычно, мадемуазель Роз находила утешение в самых обыденных и незначительных делах, но сейчас, казалось, она занималась ими с каким-то раздражением, лихорадочной ожесточенностью, которые очень удивили Элен. Она распаковала дорожные сумки, отказавшись от помощи прислуги, сложила перчатки и чулки в ящик комода.

— Скажи им, чтобы оставили меня в покое...

«А она изменилась с началом войны», — подумала Элен.

1914, 1915 годы проходили ужасно медленно...

Однажды вечером Макс вошел в столовую, где Элен сидела в большом кресле, уткнувшись в одну из разбросанных повсюду газет. Никто в доме Каролей не читал этих военных газет с их полупустыми колонками, кроме разве что последней страницы о бирже. Он улыбнулся. Как же эта малышка нелепа... Плоская грудь, хрупкие худые ручки в коротких рукавах синего льняного платья, белый батистовый передничек в крупную складку по немецкой моде, густые кудри, обрамляющие лицо, уже того зеленовато-мертвенного оттенка, как у всех детей Санкт-Петербурга, выросших без солнца, свежего воздуха и физических упражнений, не считая часа катания на коньках по воскресеньям.

Заметив его, она быстро сняла очки, зная, какой взрослой и нелепой выглядит в них; ее слабые глаза уставали от электрического света, который включали еще на заре.

Он расхохотался:

— Ты носишь очки?.. Какая же ты смешная, бедная моя девочка! Ты похожа на старушонку!

— Только когда читаю или занимаюсь, — отвечала она, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

Он с жестоким, издевательским удовольствием заметил, что она покраснела.

— Какое кокетство!.. Бедная девочка, — повторил он с презрительным состраданием в голосе, на которое сердце Элен отозвалось гневной дрожью. — Где твоя мать?

Она угрюмо указала на соседнюю комнату, но тут дверь отворилась, и Белла в пеньюаре, в пышном облаке кружев, едва прикрывавших грудь, вошла и протянула Максу руку для поцелуя. Они молча смотрели друг на друга, и он все ниже и ниже опускал глаза, сжимая губы с выражением страстного желания.

«И они воображают, что я ничего не вижу? Это просто невероятно», — подумала Элен.

Они пошли в гостиную, а она, взяв газеты, снова уселась в красное кресло. Война... Кому до нее было дело, кроме нее и мадемуазель Роз?.. Вокруг сыпалось золото, лилось вино... Кто интересовался ранеными, женщинами в трауре?.. Кто слышал ранним утром мрачный топот солдат, шагающих, как стадо на убой?