Ирен Немировски - Вино одиночества

В один из вечеров Элен увидала бродившие по улицам города группы женщин, которые просили хлеба. Они несли развевающееся на ветру полотнище, и, хотя их было много, это был не протест, а лишь робкая, тихая мольба:

— Хлеба, хлеба, мы хотим хлеба...

Когда они проходили мимо домов, двери затворялись одна за другой. А из соседней комнаты до Элен по-прежнему доносилось:

— ...Продать... Купить...

— Говорят...

— Говорят...

— Беспорядки, бунты, революция...

Но в глубине души эти люди не верили во все это; они размышляли о том, что происходило вокруг, не больше, нежели человек, которого уносит течение бурной реки.

— Деньги будут всегда...

— Единственное, что сейчас надо делать, — это покупать, покупать...

— Покупать что угодно... Электрические лампочки, зубные щетки, консервы... Мне только что сообщили о картине Рембрандта, которую можно заполучить за гроши...

Революция? Они отмахивались от нее, при этом нисколько не преуменьшая ее последствий. Этот нетерпеливый жест означал:

«Ну да, мы прекрасно знаем, что все скоро кончится, провалится в тартарары. Впрочем, мы привыкли к этому ожиданию. Размеренная жизнь наводит на нас скуку и ужас. Мы всё прекрасно понимаем, но нам по душе эта захватывающая игра с богатством, с бриллиантами, что будут конфискованы, с акциями, которые завтра станут макулатурой, с картинами, которые будут сожжены...»

Кто-то тихо сказал:

— Говорят, что Распутина убили... Говорят, его убил...

И после этих слов они переходили на неразборчивый шепот — император и императорская семья еще внушали уважение и страх.

— Как это возможно?

После минуты молчания версия была отвергнута. Да, да, посмотрим. А пока позвольте нам наиграться, насытиться, накопить золота, драгоценностей, а еще говорить о деньгах, мечтать о них, гладить золотые слитки, любовно перебирать драгоценности, рубли, а завтра они будут стоить?.. Сколько будут стоить они завтра?.. Ах! Ведь это будет завтра... Что толку думать о завтрашнем дне?.. Поэтому нужно продавать, продавать, продавать... И в то же время покупать, покупать и еще раз покупать...

— Боженька, спаси папочку...

О матери — ни слова.

— Боженька, спаси мадемуазель Роз... Прости мне грехи мои. Помоги французам победить в войне...

Отгремела Февральская революция, следом за ней пришла Октябрьская. Утонувший в снегу город совсем одичал. Это случилось в осеннее воскресенье, в три часа дня. Обед, на котором присутствовал и Макс, подходил к концу. В комнате стоял густой дым сигар. Под обивкой мебели похрустывали пачки долларов и книги. Обедающие пили дорогой коньяк из низких круглых бокалов. Все молчали, рассеянно слушая глухие, днями напролет грохочущие где-то на окраинах города выстрелы, которых, однако, никто не боялся.

Элен сидела у Кароля на коленях, но он уже давно позабыл о дочери и лишь машинально проводил рукой по ее голове, как гладят, почесывая за ушами, собаку. Увлекшись разговором, он так сильно дергал ее за волосы, что она вздрагивала от боли. Нежности отца были грубоваты, но Элен безропотно терпела их и радовалась возможности досадить матери. Однако когда она попыталась ускользнуть, отец удержал ее:

— Погоди... Ты никогда не посидишь со мной.

— Мне нужно делать уроки, папа, — сказала она, целуя его смуглую руку с тонкими длинными пальцами, на которой красовалось выпуклое массивное кольцо, символ семейной кабалы...

— Делай их здесь...

— Хорошо, папа.

Он обмакнул в коньяк кусочек сахара и положил его ей в рот.

— На, Элен... — И сейчас же забыл про нее.

Они говорили о Шанхае, Тегеране, Константинополе. Пора было уезжать. Вот только куда?.. Опасно было везде, но угроза нависала над всеми, поэтому казалась временной и не слишком серьезной. Элен не слушала их, ей было все равно, в какую часть света ее забросит. Она слезла с колен отца и теперь сидела в красном кресле, делая уроки на завтра. Ей надо было выучить наизусть «die zwanzigste Lektion» [12] Двадцатый урок (нем.). , текст о дружной семье из книги для чтения на немецком языке. Элен тихонько повторяла:

— Eine glückliche Familie — счастливая семья. Der Vater ist ein frommer Mann — отец — скромный мужчина.

«Господи! — думала она, глядя на картинку. — Какие же дураки...»

«Счастливая семья» собралась в гостиной с синими стенами. Отец с кудрявой светлой бородой до груди, в сюртуке и тапочках, сидел возле камина и читал газету. Мать с тонкой талией, затянутой передником в оборках, смахивала пыль с безделушек на полках. Девушка играла на пианино, сидящий у лампы школьник учил уроки, а два малыша, рыжая собака и серый кот сидели на ковре посреди комнаты, «предаваясь», как говорилось в книге, «невинным развлечениям их возраста».