Наталья Арбузова - Тонкая нить

Петровские полки отходили обратно в Россию, загромождая дорогу нашу. Мы пережидали их без досады, любуясь выраженьем радости победы, столь уместным на широких лицах большого и сильного народа. Вот Петр пронесся – и ветер победы за ним. И хорошо мне было в минуты этих вынужденных остановок отдохнуть от нелепой горечи подстроенных поражений.

Мы пересекли границу российскую, перемахнув через шлагбаум. Лошади взяли препятствие дружно и чисто, как на соревнованиях. Бричка проплыла по воздуху не качнувшись. Долго бежало за нами, осыпаемое землею из-под копыт лошадей наших, некое лицо славянской национальности в трудно идентифицируемой форме – должно быть, таможенной. Сей хохлацко-кацапский гермафродит имел окладистую москальску бороду и бритую круглую голову с долгим оселедцем, несколько раз обернутым вкруг уха. Оно размахивало флагами одновременно красным с серпом и молотом, жовто-блакитным, российским триколором и белым с синим крестом – андреевским. Оно кричало, как крыса, плывущая за бумажным корабликом оловянного солдатика: «А паспорт у тебя есть?». Но Селифан свистнул, кони дернули стремглав, и оно отстало.

По мере того как внедрялись мы в Россию, я, привычная думать о себе и о ней нераздельно, постепенно уверилась, что едем мы в Купавну. Я примечала поэтический тракт, проложенный между Сулою и Купавной прошлогодней моей книгою. Это позднее первое дитя незримо сидело у меня на коленях, в то время как вторая книга уж требовательно брыкалась в голове моей, как Афина в голове Зевса. Молчал малороссийский мой вергилий. Черт же высунулся из обжитого кармана и предложил мне сыграть в карты на судьбу прошлогодней книги – будет ли жить. Я села играть, затаив дыханье. Но карты оборачивались то уменьшенными страницами той же книги, то календариками дворянского собрания с изображеньем высочайших особ.

Сольвейг сказала Перу Гюнту: «Ты чудной песней сделал жизнь мою». Анна Андреевна Ахматова говорила, когда Бродского высылали за тунеядство: «Какую, однако ж, биографию они делают нашему рыжему!». Теперь-то я знаю, зачем так много мудрила со своей жизнью. Оказывается, я сама себе шила биографию, загодя лепя поэтическую легенду. Теперь, наконец, выстрелило висевшее на стене ружье. Понадобилось сначала прожить жизнь, прежде чем ее записывать. Но с последней страницею книги одна жизнь закончилась и началась вторая. Поезд привез из Сулы не того человека, который уезжал, и из зеркала на меня глядело новое лицо. У меня явилось новое дыханье, новое зренье и новое бодливое рвенье вовсевмешательства. Полезно, знаете ли, бывает поглядеть на себя пристально.

2

К Купавне мы подъехали при наступлении сумерек и на несколько лет ранее того времени, что было у нас на дворе при отъезде из Сулы. Свидетелем чуда был один лишь Сережка Камбаров – синеглазый кудрявый инородец с варварскими чертами лица и благородным строем мыслей. Он бродил, как медведь-шатун, движимый заботой об алкоголе насущном.

Непрестанные измененья алкогольной политики государства подорвали железное Сережкино здоровье. Он давно уж не надеялся на деньги, теряющие ценность и к тому же отбираемые женою, но работал соседям в долг. За водкой приходил потом по мере надобности, во все дома по очереди, как деревенский пастух. Сережка поглядел на меня без удивленья, но с укором. Черт поспешил ему навстречу из кармана моего и протянул невесть откуда взявшийся шкалик.

Вернувшись во время прошедшее, я вновь увидала палисадник своей только что купленной четвертушки дачи в первозданном виде плюшкинского сада. Вымахавшие кустарники образовали хитросплетение ветвей. Выкинули протуберанцы почище тех ведьминых метел, что бывают у мучимых городом сосен, летящих на чюрленисовский шабаш. Между ними путался радиопровод, протянутый от столба через мой палисадник к соседке Федоре. Незримые токи правды и неправды дремали в нем.

В полумраке палисадной кущи в мое отсутствие без зазрения совести резвился никогда не покидавший своего проданного владенья прежний хозяин моей четвертинки Юрий Александрович Шуман. В дом он мог проникать лишь через печную трубу, заслонка же печная была заперта снаружи. Теперь-то я понимаю, что печь мою он обжил еще при мне, благо топить ее я так и не выучилась. Она была сложная, с плитою и духовкой, из тех, при разжигании коих надо сначала сунуть зажженную бумагу в дымоход. Именно Шуман жалобно выл в печи моей по ночам, пугая Федору за тонкой перегородкой.