Наталья Арбузова - Тонкая нить

Задаюсь мыслью, почему студенты стерпели мои внутривенные вливанья, за что открыли мне неограниченный кредит доверия? Было такое, что диссидентка Ирина Кристи в возрасте помоложе уехала в США. Встала первый раз в жизни на кафедру. Начала преподавать математику сразу на английском языке. Думаю, ее студентам тоже пришлось солоно. Но впереди нее бежала молва, как она с альпинистским снаряженьем залезала через окно в залы суда над советскими диссидентами, стенографировала процессы и передавала стенограмму на «Немецкую волну». Я же вошла в клетку к студентам, защищенная лишь любовью к ним. Ничего, этого хватило. И, конечно, сестра моя математика узнала меня в коросте тридцатипятилетней халтуры и протянула мне руку. Я и впрямь люблю их. Мне кажется, будто призрак молодости танцует передо мной свой диковинный танец. И еще мне кажется, что будущее меня приняло, и я могу пройти еще несколько поприщ, еще не с одним поколеньем.

138. Экспроприаторы

Накануне первых ельцинско-зюгановских выборов у меня побывали экспроприаторы. Они разбили окно на втором этаже и украли: шубу, кожаное пальто с выдранной пуговицей, две бутылки спирта «Моцарт», выданные по талонам на работе лет шесть тому назад, да еще подчистую всю еду из морозилки. Я, мой удивленный читатель, придумала такую версию. Возле Карамышевского шлюза стояла баржа, на которой матросов не кормили. Они пошли, взявши причальный крюк на веревке с узлами, закинули его на первый же задраенный балкон. Влезли, разбили стекло и бросились прежде всего к холодильнику. Схвативши еду, побросали ее в мою синюю сумку, прихватили шубу и пальто. Вышли через дверь, пошли в предрассветном тумане к шлюзу. Свистнули лодку, доплыли до баржи, тут и рассвет. Снялись с якоря и ушли, и концы в воду. Теперь неведомая астраханская красавица носит мою шубу, дай бог на доброе здоровье, в студеные астраханские зимы, чуть что налетели ветры злые с той, с восточной стороны. А у меня теперь на всех окнах решетки. Одно время, начитавшись «Архипелага ГУЛАГа», я все думала, что нужно бы держать на балконе привязанную веревку. Если придут арестовывать среди ночи, уходить через балкон. А теперь уж не уйдешь, дудки – я в клетке.

139. Приход Веры

Из моих семерых внуков на меня похожа лицом и характером одна Вера Дмитриевна. Только родилась она в конце апреля, под знаком Венеры. Когда душа ее отправилась к нам с далекой звезды, она послала мне, своей непосредственной предшественнице, довольно явственный сигнал. Я увидела во сне розовую зарю и Веспер-звезду в вечернем небе. Стою с радостным сердцем на холме в березах, а внизу усадьба с замерзшим прудочком. Одно лишь дитя катается на коньках в розовой жилетке. Такая подкрашенная рождественская открыточка. И я говорю вслух: «Ну конечно в розовом – ведь это девочка», – и просыпаюсь. А через несколько дней она явилась в мир, не замешкав сменить меня на моем необозначенном посту.

Она не боится говорить высоким слогом: «Спасибо, папа, что ты нам бабушку привез – у нас сегодня великий день». Она сочиняет музыку, которая мне кажется очень хорошей. Миленькая, она поет в хоре и очень привержена к этому занятию. Она смотрит на мир, как настороженный волчок, никому на слово не верит и все пытается понять сама.

140. Без названья

Конец уж виден, а где же те, кого я любила? Что же их лица вовсе не промелькнули в кадре, и нигде не чувствуется их присутствия? Пожалуй, я скажу им собирательно: «Парень, не тебе решать, быть ли мне счастливой или несчастной. Ты не Господь Бог».

141. Дорога к храму

Пятнадцать лет назад еду в троллейбусе вдоль бульваров. Входит старик и спрашивает светлым голосом: «Я до храма Христа Спасителя доеду?» Отвечаю ему радостно и громко: «Воистину доедете». Доехал ли он, дожил ли до того часа, как мы, упрямые, настояли на своем и в черные годы разрухи отстроили его, громадный, нескладный и родной? Так вот у Андрея Тарковского в разоренном Владимире мучили татары церковного сторожа, пытая, где церковные клады. Тот, переведя дух, только отвечал: «Все отстроим заново».

142. Эпилог

Бывало, мой начитанный друг, и я читала много. Вспомни Пашков дом, на холме и в сирени. Бывало, пролезала в любую щелку за хорошими фильмами. Теперь я всё больше наблюдаю. Мне кажется, что кто-то показывает мне живое кино или книжку с живыми картинками. Не променяла бы свое переломное время ни на какое другое. Я не китаец, которого не приведи бог жить в эпоху перемен. Только разрезав на кусочки и в цинковом гробу меня можно отправить с моей родины. Я была счастлива с нею и в более мерзкие времена. Теперь же, когда впервые появилась надежда на выздоровленье обожаемой больной – ни за какие коврижки. На своей ни на что не похожей родине я приобрела диковинный опыт неведомо чего. Так сказала Анна Андреевна Ахматова – но в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас. Я не знаю, что именно я умею и где, кроме моей многострадальной родины, могло бы пригодиться такое уменье. Наверное, нигде. Но сделать из меня не то, что я есть, очень трудно. Я неподатлива, и вижу, что не я одна.