Наталья Арбузова - Тонкая нить

Моя очень умная и в последнее время очень дружная со мной невестка Наташа сказала вот что. Когда реставрируют зданье, надо решить, на уровне какого года желательно его восстановить. Ведь мы имеем дело с наслоеньями разных эпох. Так, она говорит, и с нашей разрушенной страной. Давай, мой читатель-соотечественник, восстанавливать на уровне тринадцатого года. Будет вернее. Для меня, мой милый, и мордва Россия, и Литва Россия. Не вижу большой разницы. Этого развода я не даю.

Засим желаю здравствовать. Писано в Купавне и Суле летом 1997 года. Писано в России, Малороссия для меня тоже Россия. Я не собираюсь резать Гоголя пополам – таков будет мой соломонов суд. Прощай и не поминай лихом.

1

Купавна и Сула – два прелестных славянских названья, и улыбчивая круглолицая муза с русой косой и пастушеской свирелью повадилась наведываться ко мне в обоих сих местах. В Суле она проводит со мной даже более времени, нежели в Купавне, благо мне трижды в день ставят под нос горячую миску две хохлушки, что поют на два голоса, закрывшись на кухне. Ради того я и поспешила вторично в Сулу, и на подольше.

Вот я коснулась ногой ее желанной земли. Повторила много раз произнесенное зимой заклинанье – кони ржут за Сулою, звенит слава в Киеве. Бия копытом, раздувая ноздри и чутко прядя ушами, стала вслушиваться, не раздастся ли где свирельный звук. Луга в низине между стариц курились туманом. Светлела вровень с берегами гладь основного русла, дубравы отражались в ней слитными темными купами. Глядишь и не знаешь, идет или не идет ее величавая ширина. Казалось, вот-вот послышится плеск весел верных хлопцев и выплывет с излучины дуб с паном Данилой, Катериной и дитятею. Но все молчало.

Я вышла на песчаный берег к омуту, заросшему по краям кувшинками. Там пели стрекозы – над нами трепещут былинки, нам так хорошо и тепло, у нас бирюзовые спинки и крылышки, точно стекло. Наклонилась к воде и на мгновенье увидала на дне круглое лицо в обрамленье русых волос. Но тотчас дрогнула гладь омута, и вместо лица музы моей явилось мое лицо, а это все-таки не совсем одно и то же. Стрекозы играли со мной: смотри, какой берег отлогий, какое песчаное дно. А я все смотрела и слушала, не понесет ли мимо вода в намокшем платье, с цветами в распущенной косе мою несвязно поющую музу, хватающуюся за нависшие кусты тонкими руками. Но все затаилось.

Я пошла в село, стала под шелковицу на давленые ягоды, высматривая дорогу: нейдет ли. Но всё дремало. Одни только гуси ковыляли вдоль улицы. Дойдя до меня, сделали равненье налево. Крикнули, сбросили все по перу, после чего встали на крыло, выровнялись и улетели. Вот и знак! Я собрала перья и поспешила в дом в ожиданье новых знамений. Они не заставили себя ждать.

Проходя под стеной дома, я подпрыгнула, силясь заглянуть в узкую щель занавешенного окна. Хозяйственный хохол, директор базы, держал под замком много всякого добра. Мне хотелось удостовериться, правда ли у него нет лишних одеял. Другое обстоятельство, обращавшее мысли мои к действительности, было следующее. Назавтра брат одной из миловидных стряпух наших предлагал за сколько-то долларов автомобильную прогулку на четыре персоны по гоголевским местам, в эпицентре коих мы находились.

Ангел – Олечка, моя очаровательная соседка из русско-немецкой дворянской семьи, уж второй год подбивала меня поехать. Я положила на всякий пожарный случай в карман богоданное гусиное перо и пошла уговариваться об экскурсии нашей. Машину должны были подать наутро. Однако ж человек предполагает, а Бог располагает. И впрямь подали, да только не те подали, не то, не тогда и не на столько персон, как было условленно.

Стемнело рано – юг. Знаете ли вы украинскую ночь? О, вы не знаете украинской ночи. Тиха украинская ночь, прозрачно небо, звезды блещут. Я вышла под звезды, приговаривая про себя:

Как ночи Украйны

В мерцании звезд незакатных,

Исполнены тайны

Слова ее уст… Ax!!!

У порога тройка стояла. Темны были кони, и черт – худой, в красной свитке – на козлах фертом сидел. Петрушка же с Селифаном кой-как теснились с ним рядом. А Гоголь – А Гоголь Вергильем прикинулся, не без труда римский профиль скроив. Потеснился в бричке, дал место, накинул шинель мне, и ну считать версты, по-ше-е-е-л!

Рассвело очень скоро. Столбы верстовые виднелись, и тут разъяснилось, зачем так спешила заря. На иных столбах были версты, вот этак: 121 / 122, на прочих же годы стояли: 1826 / 1825. Однако ж системы в том не было – вроде бы едем к Москве, а потом оказались в Полтаве, и даже баталию видели. Иной раз вспять шли часы, в глубь времен – коли на козлах сам черт, так чему ж удивляться. Но ближе к границе с Россией Гоголь занервничал, черт сковырнулся с козел. Догнал, вскарабкался, но Селифан уже правил, и черт полез мне в карман вместо кукиша. Я поняла, что пространство и время в кармане моем, и надо глядеть да глядеть.