Наталья Арбузова - Тонкая нить

В то время как призрачный мой вожатый, не проронивший пока со мной ни единого слова, полоскался в долгой своей рубахе в Бисеровом озере, из затоптанного сосняка вышел бомж. В голове сего последнего день и ночь смешались от многолетнего употребленья некачественных спиртных напитков. Не только в часах суток, но и во временах года он стал нетверд, почему и был одет в ватник, а на голове красовалась тюремного вида ушанка. Соответствующим образом он приветствовал выходящего из воды Гоголя, приставив руку козырьком ко лбу: «Моржам от бомжей!» После чего без церемоний полез на растяжимые козлы брички нашей, и нам ничего не оставалось, как проследовать туда, куда он казал нам дорогу.

Бомж притащил нас к полотну железной дороги. Долго препираясь и с Петрушкою, и с Селифаном, и с самим чертом, он принудил экипаж наш стать на рельсы наподобие конки. Он так убеждал и упорствовал, будто сам только что пришел с каторги по шпалам. Наконец мы стронулись с места. Никто не сигналил нам навстречу, и никто не врезался нам в спину. Утро так спешило нам навстречу, как если бы царь природы восходил не с востока, но с запада, куда мы хорошо ли, плохо ли, но двигались.

3

Не успели мы отмахать таким манером трех перегонов, пришлось стать. На рельсах сидели явные шахтеры, с глубоко въевшейся в поры лиц угольной пылью и в шлемах. Почему сидят, вопроса не вызывало – не дают зарплаты. Но почему здесь, а не на транссибирской магистрали? Однако и этим вопросом мне не пришлось долго задаваться. Вместо привычного названья станции «Железнодорожная» я с ужасом прочла: «Анжеро-Судженск». По-прежнему озорничали и пространство, и время.

Мы перелетели через шахтерскую сидячую забастовку по воздуху, как наловчились еще на российско-украинской границе. У Курского вокзала нас встретило утро. На асфальте спал страшный алкаш, в головах у него помещалась миска с объедками, как подле собаки. Наш еще дееспособный бомж заботливо подобрал спавший с его грязной ступни опорок и водворил на место. Немного поспешив во времени, перед нами застенчиво встала мужская половина многоверстного памятника Веничке Ерофееву. Наш бомж козырнул с почтеньем. Веселый юбилейный поезд Москва – Петушки только что отошел от платформы. Последняя бутылка звучно разбилась о рельсы, выброшенная рукою, что высунулась из открытого окна его. Мы снова вышли на площадь. Перед зданием вокзала стоял плотный молчаливый круг лиц кавказской национальности, посеред которого метался с затравленными глазами их обреченный соплеменник. Прохожие спешно покидали площадь. Мы свернули к Каланчевке.

На Каланчевке Гоголь сделал знак остановиться и направился в стеклянный павильон – вход в подземный переход под рельсами. На полу спали люди. Возле них стояла керосинка, на ней пустая немытая сковорода. Становище было, по всем приметам, многодневным. Временный вожатый наш бомж проявил интерес к его бытовым проблемам. Затем мы продолжили путь свой, и я забылась в бричке кратким беспокойным сном.

Очнулась я от холода, хотя была уже плотно закутана в ту самую гоголевскую шинель, из которой мы все вышли. Бричка наша въехала в яркий зимний полдень, и от полотна железной дороги разбегались четкие лыжни. Кони стояли, бомж на козлах весело растирал замерзшие руки. Мы покинули бричку и двинулись туда, откуда тянуло дымком.

Лес на пути нашем был срезан, будто здесь падал тунгусский метеорит. Срубленные сосновые ветки плотно устилали снег. Посреди хаотичной вырубки были настланы помостами тонкие слеги, на коих воздвиглись линялые брезентовые палатки. Огромный постоянно поддерживаемый костер обогревал неандертальскую стоянку. Возле него сохло белье на веревках, протянутых меж стволов. Снег давно стаял кругом. Чернобородые люди в стеганых халатах дружно пилили оставшиеся деревья. На фоне мятущегося пламени их темные фигуры напоминали чертей или в лучшем случае цыган, которыми они, строго говоря, не являлись. Электрички шли мимо, весело приветствуя их гудками. Самолеты заходили на посадку против ветра – аэропорт Внуково был рядом.

На границе этого доисторического поселенья на куче сосновых веток поставил палатку одинокий русский беженец отчаявшегося вида. Он притащил со свалки сетчатую кровать, плиту и ржавый чайник. К нему-то на чай и стремился наш тюремной внешности бомж. Мой карманный черт – не худшего сорта – уделил им бутылку из своих таинственных запасов, и мы оставили их не такими несчастными, как встретили. Нам, отъезжающим, стелилась скатертью зимняя дорога, и горький дымок тянулся над ней.