Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Не подлежит сомнению, что не вмешайся Джон — и расплатой Эрнесту за его грех была бы нищета, тюрьма, болезнь [157] Шекспир. «Мера за меру» (перев. Т. Щепкиной-Куперник). . А так мальчик всего лишь «должен считать себя наказанным» сими карами плюс муками бесплодного раскаяния, причиняемыми совестью; но за исключением повышенной строгости теобальдова надзора за выполнением каникулярных заданий и всё той же холодности со стороны родителей, никакого явно выраженного наказания не последовало. И всё же Эрнест нынешний говорит мне, что вспоминает это время как начало осознания в себе глубокой и активной антипатии к обоим своим родителям, что, как я понимаю, означает, что он почувствовал пробуждение в себе мужчины.

Примерно за неделю до конца каникул отец снова вызвал его в столовую и сообщил, что возвращает ему его часы, но будет вычитать уплаченную за них сумму — ибо, полагает он, легче заплатить несколько шиллингов, чем оспаривать право собственности на эти часы, тем более что Эрнест действительно подарил их Эллен, — будет вычитать из его карманных денег частями, на протяжении двух полугодий. Ему, следственно, придётся возвращаться в Рафборо в этом полугодии всего лишь с пятью шиллингами на карманные расходы. Если он хочет больше, пусть зарабатывает наградные.

Эрнест обращался с деньгами не так бережно, как положено примерному мальчику. Не бывало, например, такого, чтобы он сказал себе: «Вот, у меня есть соверен, и его должно хватить на пятнадцать недель, итого, я могу тратить ровно один шиллинг и четыре пенса в неделю», — и тратить в неделю ровно шиллинг четыре. Деньги утекали у него с той же быстротой, что и у любого другого мальчика, и буквально через несколько дней после возвращения в школу он был уже совершенно на мели. Когда деньги кончались, он понемножку залезал в долги, а когда залезал уже настолько, что перспектива расплатиться становилась туманной, начинал жить без излишеств. Как только деньги появлялись, он тут же расплачивался; если после этого что-то оставалось, а оставалось редко, он тут же тратил; если нет, снова лез в долги.

Его бюджет рассчитывался исходя из того, что в школу он приезжает с фунтом стерлингов в кармане, из коей суммы он отдаёт долги, — скажем, шиллингов пятнадцать. Пять шиллингов уходило на всевозможные школьные взносы, после чего еженедельное пособие в шесть пенсов, выдаваемое каждому мальчику на питание, наградные (он решил, что в этом полугодии наберёт их немало) и возобновлённый после выплаты долгов кредит должны были сообща продержать его на плаву до конца семестра.

Незапланированный дефицит в 15 шиллингов означал катастрофу для бюджетной системы моего героя. Эмоции так ясно отразились на его лице, что Теобальд заявил, что намерен «незамедлительно узнать правду, и НА СЕЙ РАЗ без тянущейся днями и неделями лжи». Горькая правда не замедлила явиться на свет, именно же, что бедолага Эрнест добавил погрязание в долгах к прочим своим порокам — праздности, лживости и, возможно, — ибо теперь и это возможно, — безнравственности.

Как случилось, что он задолжал? Задолжали ли другие мальчики? Эрнест, поколебавшись, ответил, что да, задолжали.

В каких заведениях они задолжали?

Это было уже слишком, и Эрнест ответил, что не знает!

— О, Эрнест, Эрнест, — воскликнула мать, присутствовавшая при разговоре, — не злоупотребляй во второй раз за такой короткий срок терпением самого добросердечного в мире отца. Дай затянуться прежней ране, прежде чем наносить следующую.

Легко сказать, но что было делать бедному Эрнесту? Как мог он подвести обслуживавших школу лавочников, признавшись, что те отпускают свои товары мальчикам в долг? Подвести миссис Кросс, эту добрую душу, продававшую горячие рогалики с маслом на завтрак, или гренки, а то и четверть цыплёнка в сухарях с картофельным пюре за шесть пенсов? Хорошо, если она на этих шести пенсах зарабатывала фартинг [158] фартинг = 1/4 пенса. . Когда мальчики вваливались гурьбой в её лавку после «гончих», не было случая, чтобы Эрнест не услышал, как она кричит служанкам: «А ну-ка, девоньки, ташшите нам чего-нибудь вкусненького!» Все её обожали, и что ж, теперь он, Эрнест, должен на неё наябедничать? Чудовищно!

— Ну, вот что, Эрнест, — сказал отец, обдавая его суровейшим из своих взглядов, — я намерен положить этому конец раз навсегда. Или ты облачишь меня своим полным доверием, как положено сыну, и тем самым позволишь мне разобраться с этим делом как священнику и умудрённому опытом человеку, или ты должен отчётливо понимать, что я сообщу обо всём доктору Скиннеру, который, как я могу себе представить, примет более строгие меры, чем принял бы я.