Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Эрнесту не пришло в голову прервать рассказ отца возражением, что лежачего не бьют, или спросить, почему бы ему не выбрать для избиений кого-нибудь себе по росту. Мальчик был слишком потрясён и растерян, чтобы ещё проявлять изобретательность; ему оставалось только покориться судьбе и пробормотать, что история правдива.

— Этого я и опасался, — сказал Теобальд. — А теперь, Эрнест, будь добр, позвони.

Когда на вызов явились. Теобальд пожелал, чтобы послали за Джоном, и когда тот пришёл, посчитал причитавшееся ему жалование и высказал пожелание, чтобы он немедленно покинул дом.

Джон держался спокойно и почтительно. Он принял своё увольнение как должное, ибо Теобальд достаточно прозрачными намёками дал ему понять, за что его прогоняют, но когда он увидел бледного, раздавленного Эрнеста, сидящего на краешке стула у стены столовой, внезапная мысль как бы озарила его, и он, обернувшись к Теобальду, произнёс с сильным северным акцентом, воспроизводить который я не стану и пытаться:

— Послушайте, хозяин, я догадываюсь, в чём всё дело — так вот, прежде чем уйду, надо бы поговорить.

— Эрнест, — сказал Теобальд, — выйди.

— Нет, мастер Эрнест, не уходите, — сказал Джон, прислонясь к дверному косяку. — Так вот, хозяин, — продолжил он, — можете делать со мной что хотите. Я был вам хорошим слугой, и не скажу, чтобы вы были мне плохим хозяином, но скажу так, что если вы будете сильно давить на мастера Эрнеста, у меня есть в деревне кое-кто, что услышат про то и передадут мне; и если я услышу про то, я вернусь и переломаю вам все кости, так что вот так!

Джон дышал возбуждённо, и вид его был такой, что он, казалось, с удовольствием занялся бы ломкой костей, не сходя с места. Теобальд сделался пепельного цвета — не от пустых угроз, как он впоследствии объяснял, разоблачённого и разозлённого негодяя, а от неслыханного нахальства со стороны собственного слуги.

— Я предоставлю мастера Эрнеста, Джон, — гордо возразил он, — угрызениям его собственной совести («Слава Богу, и слава Джону», — подумал Эрнест). Что же до вас лично, то я признаю, что вы были отличным слугой, пока не случилось это несчастье, и я с удовольствием выдам вам рекомендацию, если пожелаете. У вас есть что добавить?

— Ничего, кроме того, что уже сказал, — угрюмо отвечал Джон, — но что сказал, на том стою, и буду стоять, хоть рекомендация, хоть не рекомендация.

— О, насчёт рекомендации можете не опасаться, Джон, — примирительно заметил Теобальд. — Но уже темнеет, и если вы не поспешите, у вас не будет возможности покинуть дом раньше завтрашнего утра.

На это Джон ничего не ответил, а пошёл к себе, быстро собрался и был таков.

Кристина, узнав о происшедшем, сказала, что всё может понять, но чтобы Теобальд подвергался таким дерзким нападкам со стороны собственного слуги, да ещё в связи с поведением собственного сына — это непростительно! Теобальд — самый бравый человек на свете, он без труда мог бы схватить нахала за шиворот и вышвырнуть вон из дома, но насколько более достойным, насколько более благородным был его ответ! Как бы прозвучал он в романе или со сцены — впрочем, сцена сама по себе аморальна, но ведь наверняка есть такие пьесы, из которых получаются пристойные зрелища. Она так и видит перед собой полный зал зрителей, застывших в изумлении от джонова злодейства и затаивших дыхание в напряжённом ожидании ответа. И тогда актёр — возможно, это будет великий и добропорядочный мистер Макреди [155] Уильям Чарльз Макреди (1793–1873), английский актёр, главным образом, шекспировского репертуара. — скажет: «Я предоставлю мастера Эрнеста, Джон, угрызениям его собственной совести». О, это грандиозно! Какой шквал аплодисментов! И тут выходит она сама, обвивает руками шею мужа и называет его своим «мужем — львиное сердце». Занавес падает, в зале переговариваются, что, мол, эта сцена, которой они только что были свидетелями, списана с реальной жизни и на самом деле имела место в доме его преподобия Теобальда Понтифика, который женился на одной из мисс Оллеби, — и прочая, и прочая.

В отношении же Эрнеста, уже закравшиеся в её душу подозрения только усилились, но она предпочла оставить всё как есть. Её позиция на данный момент была крепка. Его непорочность и чистота были официально и твёрдо установлены, но в то же время во всём этом деле оказалось столько простора для интерпретаций, что ей удалось объединить в одном мысленном портрете две противоречащие идеи, представив себе Эрнеста как Иосифа и Дон Жуана [156] Иосиф, младший сын патриарха Иакова, проданный братьями в рабство в Египет, отверг сексуальные домогательства жены своего хозяина (Быт 39:7 и сл.). Дон Жуан — легендарный сердцеед. в одном лице. Именно этого она всегда втайне желала, и вот теперь сын удовлетворил её тщеславие; этого довольно; сам он в расчёт не идёт.