Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Эрнесту дело сошло с рук легче, чем он ожидал. «Старики» признали, что при всей гнусности этого преступления оно было совершено при смягчающих вину обстоятельствах; прямота, с которой виновник во всём сознался, неподдельное раскаяние и ярость гонений со стороны доктора Скиннера способствовали тому, что всеобщее мнение склонилось в его пользу — его начали воспринимать не столько преступником, сколько жертвой.

Семестр шёл своим чередом, и Эрнест мало-помалу воспрял духом; когда его постигал привычный приступ самоуничижения, он несколько утешался сделанным открытием — именно же, что даже его отец с матерью, которых он почитал такими непорочными, оказались не лучше, чем надо бы.

В школе существовал обычай собираться пятого ноября на одном общинном участке близ Рафборо и сжигать чьё-нибудь чучело; это была дань традиции устраивать костры в честь праздника Гая Фокса [159] Отмечается в Великобритании 5 ноября в память о раскрытии в 1605 г. заговора во главе с Гаем Фоксом (Guy Faukes) с целью взорвать короля и депутатов парламента в отместку за усилившееся подавление католицизма в Англии. Один из «аттракционов» праздника — сжигание чучела Гая Фокса. . В тот год было решено, что жертвой станет папаша Понтифика, и Эрнест, после долгих размышлений о том, как ему следует поступить, в конце концов решил, что не видит причин не участвовать в действе, которое, как он справедливо считал, не может нанести его отцу никакого вреда.

Случилось так, что как раз пятого ноября епископ проводил в школе конфирмацию. Доктор Скиннер не очень одобрял выбор даты, но епископа поджимало множество дел, так что пришлось подстраиваться под его расписание. На Эрнеста, который был в числе конфирмантов, торжественная важность обряда произвела глубокое впечатление. Когда на него, стоящего на коленях в школьной часовне, стал надвигаться гигантский старик епископ, у него перехватило дух, а когда эта махина задержалась перед ним и возложила руки на его голову, он напугался до умопомрачения. Он почувствовал, что в его жизни настал поворотный пункт, после которого Эрнест будущий будет лишь отдалённо напоминать Эрнеста прошлого.

Это произошло в полдень, но уже к обеденному часу, то есть именно к часу дня, впечатления от конфирмации немного рассеялись, и он уже не видел причин отказываться от традиционного развлечения у костра, и пошёл вместе со всеми, и держался молодцом до самой минуты, когда настало время установить и фактически поджечь чучело; тогда он испугался. Сама кукла была довольно убога — из бумаги, тряпок и соломы; но окрестили-то её преподобным Теобальдом Понтификом, и, видя, как её тащат на костёр, Эрнест ощутил внезапную перемену настроения. И всё же он не сдался, и когда всё было кончено, не ощутил в себе никаких угрызений совести за участие в церемонии, вызванной, в общем-то, скорее мальчишеской склонностью к проказам, чем злонамеренным желанием отомстить.

Замечу здесь, что Эрнест писал к отцу и жаловался на беспрецедентную суровость, с которой обошлись с ним в школе; он даже осмелился высказать пожелание, чтобы Теобальд за него заступился, и напомнил, каким манером и на каких условиях из него все эти сведения вытянули; но Теобальду уже хватило доктора Скиннера с лихвой; полученный отпор в виде предания огню школьного списка никак не вдохновлял его на новое вмешательство во внутренние дела Рафборо. Поэтому он ответил, что может либо забрать Эрнеста из школы, что по многим причинам нежелательно, либо оставить всё на усмотрение директора, который сам вправе решать, как лучше обращаться со своими учениками. Эрнест умолк; он настолько стыдился того, что позволил вытянуть из себя признание, считал себя настолько дискредитированным, что настаивать на обещанной амнистии не смел.

Между тем, в Рафборо можно было наблюдать удивительный феномен, связанный со «скандалом вокруг матушки Кросс», если придерживаться укоренившейся среди мальчиков стилистики. Дело в том, что старшие ученики на известных условиях стали бегать по поручениям для младших. У старших не было ограничений в передвижениях, и они могли навещать миссис Кросс, когда хотели; и вот они сделались посыльными, и стали приносить от миссис Кросс и миссис Джонс всё, что у них просили даже самые маленькие; это происходило по утрам, в последнюю четверть часа перед девятью, и по вечерам, от без четверти шести до шести. Постепенно мальчики осмелели, и, наконец, им было негласно позволено посещать эти лавки, хотя официального запрета никто не отменял.