Сэмюель Батлер - Путём всея плоти

Не стану утруждать читателя более подробными сведениями из школьных лет моего героя. Он дорос, совершенно того не желая, до класса доктора Скиннера, и на протяжении последних лет двух школы был даже в числе старост, хотя в этом качестве так никогда и не отличился. Занимался он мало, и доктор Скиннер, полагаю, махнул на него рукой, сочтя, что лучше предоставить его самому себе; я это заключаю из того, что он редко задавал Эрнесту синтаксические разборы, а домашние упражнения Эрнест сдавал или не сдавал, в общем-то, по своему усмотрению. Его не видное со стороны, подсознательное упорство сослужило ему лучшую службу, чем могло бы сослужить множество спонтанных дерзких выходок. К концу его школьной карьеры его положение inter pares было таким же, как и в самом начале, то есть скорее среди верхних слоев менее респектабельного общества, чем среди нижних слоёв более респектабельного, будь то старшеклассники или малыши.

Похвалы доктора Скиннера он за всё время учёбы удостоился только за одно домашнее упражнение, и он доныне бережно хранит его как лучший в своей жизни образец сдержанного одобрения. Задание было написать алкеевой строфой сочинение на тему «Собаки монахов св. Бернара»; получив свою работу обратно, Эрнест обнаружил на ней надпись рукой доктора Скиннера: «Б этом сочинении — чрезвычайно, несмотря ни на что, плохом — я могу, как мне кажется, различить слабые симптомы прогресса». Эрнест говорит, что если сочинение и получилось хоть сколько-нибудь лучше обычного, то чисто случайно, ибо он всегда любил собак, особенно сенбернаров, слишком сильно, чтобы получать удовольствие от писания сочинений о них, да ещё алкеевой строфой.

— Вспоминая сейчас всё это, — буквально на днях сказал он мне, от души посмеявшись, — я больше уважаю себя за то, что ни разу не получил высшую оценку за домашнее задание, чем если бы получал за все без исключения. Я рад, что не было такой силы, которая заставила бы меня заниматься латинскими и греческими стихами; я рад, что Скиннер никогда не мог оказать на меня морального влияния; я рад, что ничего не делал в школе; я рад, что отец в детстве нагружал меня занятиями сверх меры; а то ведь я мог поддаться надувательству и написать сочинение алкеевой строфой о собаках монахов святого Бернара не хуже, чем мои ближние; впрочем, не знаю; помню, один мальчик сдал какое-то там латинское сочинение, а для себя написал вот что:

— Хотел бы я написать такое, я даже попытался как-то, но не сумел. Последняя строка мне не очень нравилась, я хотел поправить, но у меня не получилось.

Мне показалось, что я уловил в тоне Эрнеста некий оттенок горечи по отношению к наставникам его юности, и я высказался в этом смысле.

— О, нет, — отвечал он, по-прежнему смеясь, — горечи не больше, чем у святого Антония по отношению к искушавшим его бесам, когда он встретился с ними запросто лет сто или двести спустя. Он, понятно, знал, что они бесы, ну так и что? Должен же кто-то быть бесом! Может статься, святой Антоний относился к этим конкретным бесам лучше, чем ко всем другим, и ради старого знакомства оказал им снисхождение, насколько позволял этикет.

— Кроме того, — добавил он, — святой Антоний и сам искушал бесов не меньше, чем они его, — ведь его своеобразная святость была для них неодолимым искушением. Строго говоря, пожалеть стоит именно их, а не его, потому что святой Антоний послужил им причиной искушения, и они пали, тогда как сам он устоял. Мальчишкой я был, думаю, крепкий орешек, не разбери-поймешь, и если когда-нибудь снова встречу Скиннера, то с удовольствием, как никому другому, пожму ему руку или сделаю для него что-нибудь хорошее.

Дома дела тоже пошли лучше; скандалы с Эллен и матушкой Кросс мало-помалу скрылись за горизонтом, а он, к тому же, стал старостой, и теперь даже дома мог наслаждаться покоем. Впрочем, недремлющее око и хранящая десница по-прежнему дежурили на всех входах и выходах и стерегли его на всех его стезях. Не чудно ли, что у мальчика, всегда старавшегося делать вид, что ему хорошо и радостно, да и на самом деле порой чувствовавшего себя так, часто, особенно когда он думал, что его не видят, появлялось на лице тревожное, затравленное выражение, свидетельствовавшее о непреходящем внутреннем конфликте?

Теобальд, конечно же, это выражение замечал и понимал, но ведь такова его профессия — уметь замечать, но закрывать глаза на то, что вызывает неудобства; ни один священник и месяца не удержится на своём бенефиции, если этого не умеет; кроме того, за долгие годы он очень хорошо приучился говорить то, чего говорить не следовало, и не говорить, что следовало бы сказать, и теперь ему было трудно видеть то, что он считал более удобным не видеть, разве что по принуждению.