Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Помещик прервал размышления своего управляющего.

— Я хотел бы знать, сколько всего риса хранится в имении, — спросил он у Пастора. — Перед войной арендаторы отдавали мне половину урожая, и с каждой тысячи гектаров я имел…

— Нельзя равняться по тому времени, — вежливо прервал его Пастор, — теперь и урожаи не те, и арендаторы отдают меньше. Почитай два года почти никто не пашет землю. Многие перебрались в другие места, кое-кто подался в город. С тех пор как я заступил на должность, дела более или менее идут. Но урожая едва хватает на прокорм крестьянам да на уплату аренды. К тому же часть урожая забирают партизаны. Я слежу, чтобы вы не терпели убытка. Сейчас у вас имеется еще около ста каванов [30] Каван или кабан (тагальск.) — филиппинская мера емкости сыпучих тел, равная приблизительно 75 л. риса.

Дон Сегундо разъярился до крайности, и неизвестно, чем бы кончился этот разговор хозяина и управляющего, если бы в кабинет не вошла донья Хулия в сопровождении японского офицера, того самого, с которым дон Сегундо был изображен на фотографии. В один миг дон Сегундо преобразился до неузнаваемости: морщины на лбу расправились, злое выражение в глазах исчезло, а гневно сжатые губы сами собой сложились в приветливую улыбку. Он проворно вскочил, чтобы пожать руку вошедшему офицеру.

— А, полковник Мото, — радостно приветствовал он его. — Присаживайся, присаживайся. Как себя чувствуешь? Что будешь пить? — И, не дожидаясь ответа, сказал жене:

— Хулия, распорядись-ка, чтобы нам принесли виски, содовую и лед.

Никто не заметил, как Пастор вышел из кабинета и направился в угол двора. Горькие мысли одолевали Пастора: он приехал издалека, привез рис и другие продукты, но никто не поинтересовался, голоден ли он, никто не удосужился предложить, хотя бы стакан воды. Однако эти мысли недолго занимали его, поскольку он привык к подобному обращению, сызмальства был приучен смиряться перед теми, кто сильней его.

Через несколько минут Пастор увидел, как разодетая Долли прошествовала в обнимку с полковником к его автомобилю.

Пастор подумал о своей дочери Пури. Он вспомнил, как когда-то, когда она была еще совсем маленькой, он втайне мечтал, чтобы его Пури была похожа на дочь Монтеро, чтобы она была такая же, как Долли, красивая и образованная. Но теперь, увидев, как японец обнимал Долли и как она прижималась к нему в машине, он почувствовал легкое головокружение и тошноту. Он возблагодарил счастливую звезду своей дочери, у которой не было иного спутника в жизни, кроме чистой совести. При одной мысли о том, что его Пури могла оказаться такой же, все сжалось у него внутри. Он, не раздумывая, удавил бы ее собственными руками, а заодно, наверное, рассчитался бы и с полковником. Но родители Долли, видно, одобряют ее поведение.

Тут Пастора снова позвали к дону Сегундо.

— Нас прервали, — сказал помещик. — Давай продолжим. Не хочешь ли ты сказать, что невозможно исправить положение в имении?

— Если мы не будем вести себя разумно и не оставим пока все, как есть, то можем потерять и последнее.

Дон Сегундо снова ощутил прилив злобы, но решил сдержаться и проявить гибкость.

— Хорошо, — сказал он, — раз такое дело, поступай, сообразуясь с обстановкой. Когда наступят лучшие времена, я сам займусь имением. Не вечно же будут бесчинствовать эти бандиты. Рано или поздно им придет конец. Все будет опять по-старому. Все будет по-старому. — Снова повторил он.

Дон Сегундо выдал Пастору небольшую сумму на расходы и наказал в следующий раз обязательно привезти четыре мешка риса.

Собираясь уходить, Пастор вспомнил, что позабыл спросить одну вещь.

— Дон Сегундо, — обратился он к помещику, — чуть было не забыл у вас спросить, где теперь Андой.

— Андой? — переспросил дон Сегундо, как будто впервые слышал это имя.

— Ну да, Андой, сын моей старшей сестры, — напомнил ему Пастор.

— А, это тот Андой, — наконец, как бы что-то смутно припоминая, приговорил дон Сегундо, — тот самый парень, который служил здесь? Негодяй, неблагодарный мальчишка. Сбежал неизвестно куда.

— Сбежал?! — удивился Пастор.

— Да, просто сбежал, и все, — подтвердил дон Сегундо. — Ты ведь знаешь, что я делал для него все, что было в моих силах. И вот что получил вместо благодарности. Я относился к нему как к родному сыну, устроил его в колледж. Шутка ли сказать, он был уже на последнем курсе. И вдруг проявил такую неблагодарность.

— Куда же он мог деваться? — продолжал недоумевать Пастор. После смерти сестры Андой был единственный его близкий родственник.