Амадо Эрнандес - Хищные птицы

«Потерпите, ребятки, — утешали матери своих детей. — Скоро придут американцы, и вернется с гор ваш отец. Тогда у нас будет все — и хлеб, и консервы, и конфеты, и яблоки, и виноград». Лица детишек светились радостью и надеждой на то, что нынешнее голодное рождество явится предвестником грядущего изобилия.

В эти холодные и безлунные вечера жизнь замирала рано. Лишь изредка среди ночи вдруг начинала выть сирена, извещая об очередном воздушном налете, но крепко спали праведные души, и во сне им виделось, как нисходит «божья благодать» на людей добрых и безгрешных.

Двуколка с раннего утра поджидала Пастора, чтобы отвезти его в город. Еще с вечера он условился с кучером Тано, что тот заедет за ним пораньше.

Из города его должны были подбросить на грузовике в Манилу на улицу Аскарраги (теперешнюю Ректо-авеню), неподалеку от рынка на Дивисории. Там он наймет ручную тележку, погрузит на нее свою поклажу, а сам либо пойдет рядом, либо же будет помогать хозяину катить тележку. Так, глядишь, он благополучно доберется до роскошного особняка Монтеро на берегу реки Пасиг.

Пастор регулярно раз в месяц доставлял семье Монтеро рис и другие продукты. В прошлом простой арендатор, Пастор вот уже год управлял асьендой [28] Асьенда (исп.) — помещичья усадьба и окружающие ее поля и службы. Монтеро на центральном Лусоне. Прежний управляющий, служивший хозяину верой и правдой, был похищен партизанами, и тогда Пастор занял его место. И хотя дону Сегундо он нравился меньше, чем его предшественник, поводов для недовольства не было, и пока в поместье дела шли хорошо. Пастор, очевидно, умел ладить и с арендаторами и с партизанами.

Накануне отъезда Пастор с помощью Тано погрузил на двуколку два мешка риса и корзину с птицей. Он легко мог бы сделать это и один. У него было еще достаточно сил в его сорок один год, но так уж повелось, что Тано во всем ему помогал. Дочка Пастора Пури принесла корзинку свежих яиц, бамбуковый бидон буйволиного молока и огромную тыкву. После смерти матери она стала в доме хозяйкой.

— Наша Пури хорошеет с каждым днем, — ласково сказал старый кучер, наблюдая за тем, как Пури, которую он знал еще маленькой девочкой, ставит корзину в телегу. — И для кого это ты так расцветаешь?

— Для вас, конечно, — отпарировала Пури.

— Ну а все-таки, для кого же? — не унимался Тано.

— Девушку красит скромная и тихая жизнь, — ответила Пури.

— Правильно, — согласился Тано и, уже, обращаясь к Пастору, продолжал: — Тебе, друг мой, повезло с дочкой. Много ли по нынешним временам сыщешь девушек, даже среди деревенских, которые бы уважали скромную и тихую жизнь?

Не один Тано восхищался красотой Пури. Все юноши асьенды поклонялись ей, словно святыне. Она не окончила школы, но ее специфически филиппинская красота, чистота и искренность, изящество и грациозность не могли никого оставить равнодушным.

Приезжавший сюда год назад дон Сегундо Монтеро тоже приметил Пури. Он изъявил желание поселить девушку у себя в манильском особняке, обещая определить ее в колледж, выучить играть на фортепиано — словом, принять на себя все заботы о ней. Однако Пастор не согласился, да и Пури наотрез отказалась от заманчивого предложения.

— Умирая, матушка просила меня, — извиняющимся тоном сказала она, — не оставлять отца одного.

На этот раз путешествие в столицу оказалось для Пастора значительно более трудным, чем обычно. Его несколько раз останавливали по дороге, обыскивали и с пристрастием допрашивали поочередно партизаны, японцы и полицейские. На все случаи жизни у Пастора были припасены документы: и секретный партизанский пароль, и пропуск, выданный японскими властями. Самыми дотошными были полицейские, особенно в окрестностях Манилы. Японцы искали главным образом оружие, партизанам важно было убедиться, что проезжий не шпион, а если при нем обнаруживалось продовольствие — что оно предназначено не для японцев, а на продажу. Полицейские же донимали человека до тех пор, пока он не отдавал им часть имевшегося при себе имущества, будь то деньги или какой-нибудь товар.

Когда же, претерпев все трудности путешествия, Пастор в последние дни тысяча девятьсот сорок четвертого года прибыл наконец в Манилу, семья Монтеро встретила его не радостью и благодарностью, а недовольством и укорами.

— И это все, что ты привез, деревенщина? — спросил дон Сегундо, подозрительно глядя на него.

— Нет ни гороха, ни атиса [29] Атис или гуабано, гуавано (тагальск.) — редкий тропический фрукт с грубой зеленой кожурой. , ни зеленого риса? — набросилась на него донья Хулия.