Пауль Низон - Год любви

Подобные видения быстро развеивались, но все же бег ручья дарил свободу, вроде как дорога вечером накануне. Штольц повернул обратно, ему почудилось, будто небо едва заметно темнеет. На ходу он сломил прут, чтобы отогнать гусей.

Вернувшись в комнату, он принялся распаковывать книги и рабочие материалы. Выложил на стол каталоги, а рядом — стопку томиков с письмами Ван Гога. Потом сел за стол. Но знать не знал, с чего начать, — не имел пока что опыта в таких вещах. Просто думал, что если тщательно сопоставит между собой множество ван-гоговских репродукций, подчас крохотных, не больше почтовой марки, то сумеет вычитать из них, например, путь развития. Кроме того, он безотчетно уповал на озарение или хотя бы на первоначальную искру, которые вновь воскресят все, что так завораживало его и тревожило, когда он смотрел на подлинники.

Но сейчас все безмолвствовало, как в репродукциях, так и в нем самом. Он не мог сосредоточиться на каталожных иллюстрациях, вместо этого следил за жирной мухой, которая временами подолгу волчком кружилась на месте, а затем снова отправлялась в свободный полет. Когда муха исчезала из виду и жужжание умолкало, он ловил себя на том, что ищет ее, причем так, словно это и есть главная его задача. Через час он совершенно выдохся и пал духом. Твердил себе, что подавленность связана с трудностями почина и привыкания и пройдет, как только он получше вникнет в работу. На миг перед глазами мелькнул образ жены и сынишки, которых он вынудил вернуться в родительскую семью, он догадывался, какие, надежды там на него возлагают, — и поспешно отбросил эти мысли.

Затем в уши и в сознание проник странный шум, тот самый, слышанный ночью. Теперь он только и думал что об этом шуме, представлял себе всяческие его источники и в конце концов встал: надо выяснить, в чем дело. Сбежал по лестнице, вышел наружу и начал осматривать дом.

С торцевой стороны полуоторванный кусок кровельного толя хлопал от ветра по стене, как простыня.

Уже смеркалось, вернее сказать, пепельно-серая мгла затянула дом и хлева. Без разрешения хозяина Штольцу не хотелось совать нос в хлева и конюшни, но и в комнату тоже не тянуло. Вот он и пошел по дороге, до самого леса дошагал. На обратном пути повстречал какого-то старика, поздоровался, старик невнятно ответил. Он был до самого подбородка запакован в долгополое пальто, при ходьбе опирался на трость, хотя дряхлым не казался. Трость была не столько опорой, сколько остатком давних времен. Чем-то старомодным, но сугубо городским веяло от облика этого человека, который, не оглядываясь, с чуть ли не маниакальным упорством шагал вперед и наконец скрылся в лесу.

Обед Штольц пропустил, но теперь нагулял аппетит. Зашел на кухню, договориться с хозяйкой. Сказал, что предпочел бы питаться не в одиночку, у себя в комнате, а вместе с ними, на кухне.

Фамилия хозяев была Видмайер; как выяснилось, они тут всего-навсего арендаторы и, кстати, не из местных. Принадлежит усадьба евангелической церкви, которая здесь, среди преимущественно католического населения, образует диаспору. Почвы тут не больно хорошие, во всяком случае нелегкие в обработке. Долго Видмайерам тут не продержаться. На вопрос об изначальном предназначении жилого дома ему сообщили, что раньше это был охотничий домик. Постройка вконец обветшала, вряд ли ее будут ремонтировать, скорее уж снесут и выстроят что-нибудь новое.

Позже, за ужином, они сперва сидели молча, в основном потому, что г-н Видмайер никак не начинал разговор. Обратившись к нему с каким-то вопросом, Штольц с удивлением заметил, что тот покраснел. Когда же Штольц упомянул о встрече со стариком, Видмайер сказал:

— Понятно, вы встретили майора.

Майор поселился здесь еще до них, он беженец из Восточной Германии, живет на крохотную пенсию. Комната у него во флигеле, но появляется он редко, точнее, только под вечер, когда идет в «Безотрадный источник», ну, в трактир, что дальше по дороге, в лесу, он там регулярно пьет шнапс.

Кроме капусты и картошки, на ужин опять была консервированная колбаса, которую Штольц запивал большим количеством сидра. Мясо у них редкость, тем более что с последнего забоя уже много времени прошло, сказала хозяйка, глядя на банку. Так что хочешь не хочешь, а обходись консервами, до очередного забоя.

К хозяевам Штольц сразу проникся симпатией. Они как солдаты на передовой, думал он, утратившие надежду, но совершенно не озлобленные.

Г-н Видмайер очень легко краснел, что при его худом, длинноносом лице и в его годы — ему было под пятьдесят — вызывало удивление. Свои реплики он обыкновенно начинал словами «ну, значится, так» и пересыпал их многочисленными «н-да». Если же он вконец запутывался в своих «н-да» и «ну, значится, так», на выручку приходила хозяйка, не выказывая при этом ни назидательности, ни нетерпения, ни тем паче пренебрежения. Напротив, подсказывая мужу нужные слова, она смотрела на него с нескрываемой нежностью, ну а он, по всей видимости, не только привык к ее поддержке, но и ждал оной.