Кейт Лонг - Дневник плохой мамаши

Я села на скамейку.

— «В» и «С» — тоже неплохо. Это же обычные экзамены. Их можно пересдать.

— Можно, конечно. Ладно, еще придумаю, как с ними объясняться. А у тебя «А»?

— Да, и дома тоже будет скандал. Мама повесит мне листок с результатами на шею. Вместо альбатроса [27] Образ из «Поэмы о старом моряке» С. Т. Кольриджа. Матрос, убивший альбатроса — птицу, которая сопровождает суда в южных морях и служит хорошим предзнаменованием, — был покаран тем, что выжил в кораблекрушении, в которое был повинен, и обречен вечно бродить по миру с мертвым альбатросом на шее. . А откуда ты узнал?

— Догадался. Молодец. Мой отец порадуется за тебя. Ты ему очень понравилась.

— Я ему очень благодарна за то, что он тогда отвез меня домой.

— Да ладно. Он сказал, что ему приятно с тобой беседовать, что ты очень умная. И, кстати, я получил изрядный нагоняй за то, что не отвез тебя сам. Но я слишком рассердился.

— Правда? Прямо рассердился?

— Ara. — Он рассматривал упаковку от леденца. Зачитал написанную там шутку: — «Что делал слон, когда пришел Наполеон?»

— Не знаю.

— Принялся жевать траву. Прикольно. — Он спрятал бумажку в карман и встал. — Но сегодня, если ты не против, я тебя все-таки подвезу.

— Не откажусь.

Вот так мы помирились. Как будто ничего и не было. Наверно, мы понимали, что слишком много потеряем.

— Не обидишься, если я тебя не приглашу зайти? Я страшно устала и хочу лечь.

— Мне и самому надо домой. Навстречу скандалу. — Дэниел состроил гримасу. — Черт бы побрал родителей! Они накладывают на человека лишние обязательства. Ладно, до скорого.

Он посигналил, я пошла к двери. Мне вдруг стало очень грустно. «Токсикоз», — подумала я. Открыла дверь, бросила листок с результатами на стол и опустилась на диван. Бабушка, радостно улыбаясь, появилась из кухни.

— A-а, вот и наша Шарлотта. Хорошо выглядишь. Вставай, Дебби заварила тебе чай. И принесла для тебя подарочек.

Я чмокнула ее в щеку.

— Бабушка, как же я тебя люблю!

Когда я вернулась, миледи лежала на диване, разглядывая крошечные ползунки. Бабка массировала ей ноги, а Дебби, горничная, стояла с иголкой и нитками в руках.

— Я вот только забыла, там кружочек или стрелочка? — говорила Дебби. — Хоть убей, не помню. Может, крестик. А ты, Нэнси, не помнишь? Кружочек — для мальчика, и палочка — для девочки?

— Может, у меня родится гермафродит, — усмехнулась Шарлотта.

Я на сто процентов уверена, что ни одна из бабок не знала, что это значит. Но обе захихикали.

Я взяла со стола листок. Поморщилась. Лишнее расстройство. Если бы она прикладывала столько же усилий, чтобы запомнить, что ей говорят, пошла бы в университет!

— Ты себе всю жизнь сломала, — бросила я и удалилась. Она даже головы не повернула.

— Ой, я видела, как ребенок пошевелился! — восхитилась Дебби. — Да благословит его Господь!

— Можно, я потрогаю? — спросила бабка.

А через три дня я уехала.

День начался как обычно. Бабуся вошла в мою комнату и объявила, что уже утро. Моя мать — ранняя пташка. Я сменила ей калоприемник, потом она пошла вниз мыться. Тем временем я надела брюки и рубашку. Затем она пошла в свою комнату одеваться, а я отправилась готовить завтрак. За долгие годы мы выработали эту четкую последовательность движений — как в балете. И только Шарлотта временами ее нарушает: вдруг встанет слишком рано и запрется в ванной делать прическу перед походом в школу.

Но в то утро я уже доела бутерброд, а бабуся все еще не спустилась, поэтому я поднялась к ней узнать, в чем дело. Она сидела на кровати и недовольно смотрела на стул.

— Ты чего? — спросила я. — Твои тосты остывают.

— Я это не надену. — Она указала на платье, висящее на спинке стула.

— Почему?

— Оно не красное.

— Боже мой, мама. Это очень красивое платье. В прошлое воскресенье ты в нем была.

Она молча уставилась на меня.

— Вот что я тебе скажу: давай-ка ты наденешь поверх него свою миленькую бордовую кофточку. Бордовый — это почти красный.

Тишина.

— Ты же не можешь пойти в церковь в ночной рубашке. Мод и Айви вот-вот появятся. Давай не будем заставлять их ждать. — Я открыла дверцу шкафа и стала просматривать бабусины вещи. — Погоди-ка, а как тебе вот это? — Я достала серое платье с красными цветами по подолу. — Гляди, какое милое.

— Оно не красное.

Взяв себя в руки, я повесила серое платье на место и вышла. Надо посмотреть в корзине для грязного белья. Может, удастся привести в порядок ее красный шерстяной костюм, если хорошенько его встряхнуть и полить освежителем для белья? Покопалась, нашла. На груди — огромное пятно от супа. Я швырнула костюм в корзину и задумалась. У меня есть четыре варианта. Можно прямо сейчас броситься с лестницы — пусть им всем будет стыдно. Можно разрыдаться, но на мои слезы всем наплевать. Можно вернуться в бабусину комнату и отвесить ей пощечину — да, знаю, что это отвратительно, что я должна заботиться о ней, что она не виновата и т. д. и т. п., — только временами она меня настолько выводит, что приходится отходить в сторонку и считать до десяти. И наконец, последний, в данных обстоятельствах самый разумный вариант — сбежать.