Кейт Лонг - Дневник плохой мамаши

Он взял меня под локоть, и мы молча побрели сквозь снег к моему дому. Я чувствовала, что лицо у меня становится все краснее и краснее. Мокрая челка прилипла ко лбу. Ноги в не подходящих для такой погоды туфлях горели огнем. У ворот моего дома он быстро сказал:

— До завтра.

«Если я сейчас не вскрою себе вены… — подумала я. — Хотя это маловероятно: я так замерзла, что не смогу даже нож в руке удержать, да и вены все, наверное, съежились от холода, и их теперь не найти».

Я слабо улыбнулась. Он махнул рукой и исчез за снежными вихрями, как капитан Оутс [16] Капитан Оутс — участник экспедиции Роберта Скотта, британского исследователя Антарктики (1912 год, Южный полюс). На обратном пути, когда экспедиция испытывала трудности, Оутс, чтобы не обременять товарищей, сделал вид, что хочет ненадолго выйти из палатки, и ушел замерзать. .

Я побрела по дорожке к дому. Не успела еще дойти до двери, как на пороге появилась Айви Седдон.

— Замечательная вещь эти дождевики, правда? — прокричала она. — Мы в окошко увидели, что вы подходите. Давай быстренько к камину. И ты не могла бы проверить ее калоприемник, мне кажется, его пора… Я заварю чай.

Она проработала на фабрике совсем немного — недели две, но мне запомнилась как девушка с очень нелегким характером. В тот понедельник она не вернулась в цех с перерыва. Я нашла ее у мусорных баков. Она горько плакала.

— Это несправедливо! — всхлипывая, говорила она. — Стоит ему только снять штаны, и я уже залетаю. Мать убьет меня. Она думает, мы больше не встречаемся. Она опять повезет меня в Солфорд к тому доктору-иностранцу. Я этого больше не выдержу. В прошлый раз чуть не умерла. Все внутренности выворачивают. А потом целый месяц кровь идет! Я сбегу от них. Не дам больше никому и пальцем меня тронуть!

Я обняла ее за плечи.

— Все будет хорошо. Мы с Биллом об этом позаботимся, — пообещала я.

Мама просила снять белье с веревки и принести в дом, если начнется дождь. Обычно я на такие просьбы не реагирую, но в этот раз там висели мои лучшие джинсы. Поэтому, когда Айви закричала снизу, что пошел снег, я вылезла из-под одеяла и побежала на улицу. Торопясь спасти свои любимые джинсы, я совсем забыла про тостер на пороге, споткнулась о него — он заскакал по плитам двора. Из него посыпались крошки и еще что-то — кажется, опаленные клочки бумаги. Я стала стягивать вещи с веревки, не отцепляя прищепки, — пусть катапультируются на газон, если хотят. Потом перекинула белье через руку и пошла в дом. Холод собачий! По пути подхватила свободной рукой тостер, как мяч в американском футболе. Захлопнула за собой дверь и свалила все на пол.

— Нэнси говорит, что ты выиграла «рейнджровер»! — закричала Айви из гостиной.

— Ага, верно, — ответила я.

Ну и дурдом! Я стала внимательно разглядывать тостер.

«Дорогая миссис — обгорело

Представьте, чего только нельзя купить, если взять кредит в 10 000 фунтов! Можно приобрести новый… обгорело, и… обгорело, обгорело … или отправиться в путешествие, о котором вы давно мечтали».

Я вытащила остатки письма, нажала на педаль урны — пусть отправляется туда, к другим таким же письмам за неделю. Надо же, даже бабуле их присылают. И что бы она стала делать с десятью тысячами? Накупила бы лакричных леденцов? Только ей их нельзя, потому что от них у нее начинается полное безобразие с кишечником — точнее, тем, что от него осталось. Я перевернула тостер и потрясла. Оттуда, как конфетти, посыпались бумажки, но внутри еще что-то осталось. Взяв с сушилки нож, я поднесла тостер к окну. Там точно что-то есть — какая-то свернутая бумага. Я повернула его так, чтобы свет попадал внутрь. Наконец мне удалось подцепить листки ножом.

— Ты чего смеешься? — спросила появившаяся в дверях Айви. Она подошла к куче одежды и машинально начала складывать вещи на холодильник аккуратной стопкой. — Что тебя так развеселило?

— Долго объяснять, — ответила я, разворачивая обугленное сочинение по Китсу и глядя, как края осыпаются у меня в руках. Меня всю трясло. Я аж плакала от смеха.

— Я так люблю, когда ты смеешься! — прокричала бабушка. — У нее такой славный смех. Жаль только, в последнее время его нечасто услышишь.

— Ну, сейчас она смеется. И даже очень, — заметила Айви, а я растянулась на полу и накрыла лицо остатками сочинения.

Она поехала в Лондон первой — дома сказала, что хочет попробовать стать актрисой, — а я уволилась две недели спустя. Мы устроили ее в Дом матери и ребенка (это была благотворительная организация), хотя они и не хотели ее брать раньше, чем она будет на седьмом месяце. Мы остановились в Финчли у сестры Билла, Энни. Два года назад у нее умер муж, и она была рада компании. У нее была дочка Тереза, страшная как черт. Ей тогда тоже было лет шестнадцать. Но какая-то она была отсталая и все время спрашивала у Энни, почему Джесси такая толстая. Я однажды услышала, как Энни ей сказала: «Потому что она себя плохо вела. Смотри, будешь нехорошей девочкой — и с тобой случится то же самое». Только вот не думаю, чтоб на нее кто-нибудь позарился, уж больно уродлива.