Сэди Джонс - Изгой

Льюис подошел к ним, и Джилберт вышел из машины. Элис подумала, что лучше бы ей было зайти в дом и не видеть всего этого. Джилберт двинулся на Льюиса, который пытался пройти мимо него. Она не могла слышать, о чем они говорили, но ей это было и не нужно. Джилберт кричал на Льюиса, а тот пятился; Джилберт потянулся к Льюису и схватил его за руку, они начали бороться, так как Джилберт пытался задрать сыну рукав, чтобы посмотреть на руку. Никто посторонний не мог их видеть, но Элис все равно закрыла лицо из-за стыда за них обоих и не видела, как Льюис, вырываясь от своего отца, бросил в ее сторону быстрый взгляд.

Джилберт, державший Льюиса за руку, наконец задрал его рукав. Рука Льюиса оголилась, и они оба внезапно замерли.

Джилберт не мог показать чувства, возникшие у него при виде шрамов на руке своего сына, или по поводу этого дня, или относительно тех вещей, которые на его памяти Льюис вытворял после смерти Элизабет. В какой-то миг, словно сцену, выхваченную вспышкой фотографа, он увидел образ сына, который когда-то, в прошлом, ему рисовало его воображение. Затем он отпустил изрезанную руку Льюиса, заглянул ему в лицо, и Льюис увидел в своем отце отражение самого себя. Джилберт велел ему поправить одежду и, развернувшись, пошел прочь. Похоже, между ними произошло самое худшее из того, что могло случиться.

Уотерфорд был погружен во тьму. Сквозь теплый весенний воздух тихонько пробирался холодный ветер. Кит спала в своей постели и видела сон, который ей очень нравился. Элис и Джилберт спали, взявшись за руки; они иногда делали это, сами того не зная, потому что никогда не просыпались в таком положении.

Двери гостиной медленно открывались и закрывались от сквозняка. По дороге шел — вернее, пытался идти — Льюис; он был пьян, и благодаря состоянию опьянения и окружающей темноте чувствовал себя ни с чем не связанным в этом мире. Ему казалось, что он видит деревню и людей, спящих в своих постелях, с высоты; иногда он начинал двигаться над землей быстро и ничего не чувствовал, когда падал; с одной стороны, это было вроде бы забавно, а с другой — вроде бы и нет.

Деревня спала; за этими стенами, за окнами, на вторых этажах маленьких домов спали ее жители, они ничего не видели и не слышали в своих кроватях, в то время как могло произойти что угодно. Льюис брел посередине дороги, продолжал падать и должен был все время помнить, что ему каждый раз нужно подняться на ноги.

Он дошел до церковного двора и остановился в темноте, но церковь выделялась перед ним еще более темным пятном.

Главные двери были не заперты и открылись очень легко, когда он повернул железное кольцо на них. Чернота внутри казалась плотной и осязаемой, и он шагнул в нее. Он стоял, чувствуя прикосновение церковного воздуха, затем оперся о скамью, уронил голову и опустился на колени.

Он стоял в таком положении, с опущенной головой, и ждал. Он думал, что Бог может прийти к нему и исцелить его. Он ждал и стыдился своего ожидания, потому что Бог так и не приходил, а если бы и пришел, то Льюис, с его черным сердцем, просто не узнал бы его. И все же он продолжал с безысходной надеждой ждать, но ничего не происходило.

Он встал, продолжая опираться о спинку скамьи. Перед его глазами возникла бритва, но ее у него не было. Он не мог почувствовать, как режет свою руку. Но ему нужно было что-то такое. Он сунул руку в карман и нашел там спички.

Поджечь экземпляры Библии было легко, как и бархатный занавес позади мостков для хора, который был старым и сухим, но он не знал, как, имея только спички, заставить разгореться деревянные скамьи, поэтому вломился в кладовую в подсобном помещении и нашел хранившийся там керосин для обогревателей. Керосин загорелся легко, и его было достаточно, чтобы разлить повсюду, и он лил его на все, что попадалось на пути, и на пол и смотрел, как языки пламени бегут наперегонки и встречаются друг с другом.

Когда огонь разгорелся по-настоящему, когда он стал громадным и ничто больше не могло остановить его, этого все равно показалось мало. Крашеное дерево от жара покрывалось лопающимися пузырями лака, гигантские свечи плавились и растекались по полу. Жар выталкивал его к выходу. Но этого было недостаточно. Этого было ничтожно мало.

Уже снаружи, в ночном спокойствии, он облил керосином недвижимые могилы; от загоревшейся травы шел дым, запахло зеленью. Он попытался вывернуть надгробные камни, чтобы разбить ими руки и голову. Этого было недостаточно. Сейчас ему всего было мало, он дошел до самого конца. Он проиграл, у него ничего не осталось, он лежал на могиле своей матери и плакал, и пытался зарыться в землю, потому что по своей пьяной глупости думал, что это для него был единственный способ найти покой.