Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Вот вам, пожалуйста! Ты попал в самую точку. В том-то и беда наша, что мы еще живем.

Биль всегда оставался интересным собеседником — в этом состояло одно из самых замечательных его качеств. Он был едва ли не единственным человеком из всех, кого я знал, кто умел разговаривать на отвлеченные темы.

— Видишь ли, Биль, жизнь тебя не очень трепала, а посмотри на остальных ребят из нашего выпуска…

— Могу я попросить тебя не говорить об этом проклятом выпуске? Из чего складывается жизнь? Из работы, существования, любви, женщин, денег и еще черт знает из чего! Однако все это не имеет ни малейшего отношения к тому, чему нас научили в школе.

— Ну, не знаю. Тебе, наверное, покажется смешным, но, по-моему, жизнь состоит главным образом в том, что мы играем в определенную игру.

Биль взглянул на меня так, словно я сказал нечто поразительное. Он осторожно провел рукой по волосам и похлопал себя по затылку.

— Боже! — тихо произнес он. — Что это за игра? Вроде тенниса?

— Нет, не совсем, но определенные правила существуют и в этой игре. Вот возьми, например, десять библейских заповедей — не пожелай жены ближнего своего, ни быка его, ни осла его…

Оживление исчезло с лица Биля, и он снова показался мне усталым и осунувшимся.

— Я никогда не желал ни чужого быка, ни чужого осла, но прелюбодеяния совершают многие приличные люди. Человек знает заповеди и все-таки нарушает их. Ты и представить себе не можешь, мой мальчик, как много людей грешны в этом.

В голосе Биля звучала терпеливая снисходительность, словно он разговаривал с подростком, и мне это не понравилось.

— Я говорю вовсе не о том. Конечно, бывают всякого рода исключения. Я хотел лишь сказать, что вот мы с тобой, Биль, руководствуемся определенными правилами.

Биль тихонько присвистнул.

— Не знаю, серьезно ты рассуждаешь или нет, но, честное слово, ты поразился бы, если бы знал больше. Тебе нужно почаще выбираться из дома и больше разъезжать. Кстати, почему мы вообще заговорили на эту тему?

— Не знаю. Но тема забавная.

— Вот тут-то ты и не прав. Ничего забавного не вижу. А знаешь, Гарри, если говорить о тебе, то есть одна вещь…

— Что именно?

— Из всех известных мне людей — ты единственный, кто не боится прямо сказать, что думает. То мне кажется, что ты самый настоящий болван, то я начинаю думать совсем обратное. Я просто не могу разобраться в тебе и, видимо, никогда не разберусь.

— Да, действительно, иногда я веду себя, как самый настоящий идиот, — признал я.

— Иногда, но не всегда. — Лицо Биля снова оживилось. Теперь он думал о чем-то другом. — Какие у тебя места на матч?

Я ответил, что где-то в нижних рядах стадиона. С тех пор как я покинул университет, мои места обычно были либо рядом с полем, либо на деревянных трибунах, иными словами — скверные. Выслушав меня, Биль еще больше оживился.

— Вечно с билетами такая история, — сказал он. — А вот я достал себе неплохое место, не стану уточнять, как именно. И знаешь, что я сделаю? Я отдам тебе свой билет, а мы с Кэй будем сидеть на плохих местах, около площадки.

— Очень великодушно, Биль, — ответил я. — Но Кэй, по-моему, такой вариант не понравится.

— Как это так — не понравится?

— Глупо, конечно. Но тут замешаны кое-какие сентиментальные воспоминания. Мы с Кэй всегда ходим на матчи вместе.

В этот момент вошла Кэй. Щеки у нее раскраснелись, она так быстро взбежала по лестнице, что теперь с трудом переводила дыхание.

— О Биль! — воскликнула она. — Я была страшно занята, надо было позаботиться, чтобы за столом все оказалось в порядке. Гарри, тебе лучше пойти вниз и заняться стаканами для коктейлей. Временная официантка ничего в них не понимает. — Кэй перевела взгляд на Биля. — О чем вы тут разговаривали?

— О жизни, — ответил Биль.

— О! — снова воскликнула Кэй, не спуская с него глаз, как и он с нее. — Нам всем нужно пойти переодеться. Обедаем мы в семь тридцать.

Одеваясь, я размышлял о тех сложностях, с которыми всегда связано устройство званого обеда, и мне захотелось, чтобы все уже прошло и чтобы мы вообще не затевали всю эту канитель. Я попытался припомнить, кого пригласила Кэй, и, как обычно, не мог, хотя и знал, что она, по обыкновению, назвала целую кучу гостей.

Но больше всего я думал о Биле Кинге, потому что он показался мне таким одиноким, до смерти надоевшим самому себе. Иногда мне становилось немного стыдно, что я чувствую себя таким счастливым, вникаю во все мелочи домашней жизни, горжусь тем, как Кэй распорядилась в отношении стола. После разговора с Билем каждая мелочь, сама механика существования делали меня счастливым. По словам Биля Кинга, жизнь — это любовь и деньги, но я находил такое определение не совсем полным. Жизнь состояла из того, что вы водили гулять собаку, ударяли себя молотком по пальцу, забивая гвозди, приглашали кого-то исправить стиральную машину, а также из празднования рождества, приглашения друзей на обед и великого множества других мелочей, вместе взятых.