Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

— Кэй, случилось что-нибудь плохое?

— Что? — спросила Кэй. Она повернулась ко мне и взглянула на меня с каким-то испугом.

— Ты чувствуешь себя несчастной. И вчера вечером чувствовала себя так же.

— Не обращай внимания. Не могу же я быть счастливой все время.

Мы заняли свои места на трибунах, и с этой минуты я позабыл обо всем на свете. На матч пришло много наших знакомых, и Кэй принялась с интересом наблюдать за ними, меня же, едва раздавался первый свисток судьи, футбол мог захватить так, что я переставал замечать и свое настроение, каким бы оно ни было, и вообще все, что меня окружало. Мне до сих пор непонятно, почему Кэй, всегда увлекавшаяся спортом и выросшая в окружении, где только и говорили что о гарвардском футболе, никогда не могла сосредоточиться на игре, в то время как я волновался, начиная рассказывать даже о давным-давно виденном матче. Зрители не жалели своих глоток, и их истошные крики напомнили мне войну. Через минуту я сам уже вскочил с места и кричал во все горло:

— Блокируй удар! Блокируй удар!

Кэй потянула меня за шубу.

— Кто вон те двое, в первых рядах? — спросила она. — Мужчина с женщиной в красной шляпе.

— Да не все ль равно! — крикнул я. — Блокируй удар!

— А интересно, что случилось с низеньким толстяком в красном свитере и белых перчатках? — снова заговорила Кэй. — Зачем он выходил на середину поля и размахивал руками?

— Что, что?

— Ты можешь выслушать меня? Толстяк, который махал руками. Зачем он это делал?

— Передавал счет для отметки на табло. Нажми, Гарвард!

Я сожалел, что на поле нет никого, вроде Боджо Брауна или Сэма Грина. Наша команда играла, по обыкновению, из рук вон плохо. Игроки с опозданием разгадывали комбинации противника, с опозданием реагировали на них, медленно передвигались по площадке.

— Держи их! — крикнул я. — Держи! Следите за пасом!

— Гарри, — не унималась Кэй. — Я спрашиваю, кто этот мужчина с женщиной в красной шляпе?

— Проклятие! Держи их, Гарвард! Да шевелитесь же вы наконец!

— Нет, ты совершенно не слушаешь меня. Уж если ты не хотел посадить со мной Биля, то хоть сам-то будь повнимательнее ко мне.

— Я хотел, чтобы Биль сидел с тобой, и даже сам спрашивал его об этом.

Сильный шум помешал мне расслышать, что ответила Кэй.

— Кого-то подбили, — сообщила она. — Посмотри-ка, игрокам раздают маленькие бумажные стаканчики, а раньше они пили прямо из ведра. По-моему, это было негигиенично.

— Ко всем чертям бумажные стаканчики!

— Гарри, нельзя так вести себя.

Я и сам знал, что нельзя, но зато у меня повышалось настроение.

— Не понимаю, что происходит с командой. Слава богу, что на стадионе нет Перси Хоутона.

— Гарри, а где этот Зэнгуэлл-холл?

— Что? Нет, ты посмотри! Ты только посмотри!

— Ты слышишь или нет? Зэнгуэлл-холл, где мы будем пить чай.

— Кэй, но я же смотрю игру.

— Тогда зачем ты привел меня сюда? Ведь ты же сам хотел, чтоб я пришла.

— Конечно, хотел. Я хотел, чтоб ты пришла и чтоб мы вместе наблюдали за игрой.

Да, наша команда, безусловно, играла хуже, чем прежде, но во втором тайме все же несколько выправилась. Уже начинало темнеть, когда закончился матч. Некоторое время мы стоя наблюдали, как взвиваются вверх красные ракеты, как недавние противники покидают стадион, потом я обнял Кэй одной рукой за плечи и воскликнул:

— Вот это была игра так игра!

В темноте я не мог рассмотреть как следует лицо Кэй, но все же заметил, что губы ее полуоткрыты, как всегда, когда она о чем-то думает.

— Вот это была игра! — повторил я.

— Мне вполне можно было бы не приходить сюда. По-моему, ты не очень-то нуждался в моем обществе.

Наступившая темнота и вид расходящейся толпы почему-то производили на меня тягостное впечатление.

— Кэй, извини, пожалуйста. Я забываю обо всем на свете, когда смотрю футбол.

— Ничего, я не сержусь.

У меня мелькнула мысль, что женщинам не следовало бы ходить на футбольные матчи.

Чай был устроен в так называемом «Общем зале» одного из зданий, построенных уже после того, как я окончил университет. К тому времени, когда мы пришли сюда, зал стал наполняться мужчинами, которых я должен был бы знать, но не мог припомнить, их женами и детьми.

— Гарри, — спросила Кэй, — сколько мы должны пробыть здесь?

Я не очень винил ее за этот вопрос, потому что вначале мне показалось, что мы и в самом деле никого здесь не знаем. На длинных столах в одном конце зала стояли чайные чашки и лежало печенье. Сюда, пробиваясь через шумную толпу, стекались женщины и дети, тогда как мужчины двигались в обратном направлении.