Сергей Арбенин - Собачий род

Он вынул из охотничьего подсумка глиняную фляжку с хорошо притёртой пробкой, отодвинул дерюгу, чуть не силком разжал распухшие, разбитые губы Феклуши.

Феклуша глотнула и закашлялась. Из здорового глаза брызнули слёзы.

— Это что? — спросила, задыхаясь. — Самогонка?

— Это коньяк, французская водка такая. Поможет немного…

Григорий Тимофеевич поднялся с колен.

Пошёл было к костру, но, услышав бормотанье Суходрева, остановился. Старец бормотал, будто молитву, наизусть:

— "Того же лета Господня 6850-го бысть казнь от Бога, на люди мор и на кони, а мыши поядоше жито. И стал хлеб дорог зело… Бяше мор зол на людех во Пскове и Изборске, мряху бо старые и молодые, и чернцы и черницы, мужи и жены, и малыя детки. Не бе бо их где погребати, все могиле вскопано бяше по всем церквам; а где место вскопают мужу или жене, и ту с ним положат малых деток, семеро или осмеро голов во един гроб. И в Новагороде мор бысть мног в людех и в конех, яко не льзя бяше дойти до торгу сквозе город, ни на поле выйти, смрада ради мертвых; и скот рогатый помре".

От костра поднимались мужики.

— Ладно, ребята, наше дело скотское — знай, работай. Айда вожжи вязать; дождь поутих вроде.

— Надо бы вам осину подсушить, — сказал Григорий Тимофеевич. — Разложите костёр под стволами.

Демьян Макарович, поднявшийся вместе со всеми, сказал, проходя мимо:

— Не мешай, барин; мы уж тут сами сообразим, как надо.

Григорий Тимофеевич пожал плечами.

— Соображайте. Только Феклушу я вам больше тронуть не дам.

— Это как? — насупился староста.

— Да вот так. Не дам — и всё.

Староста нагнул голову, глядел, как давеча, исподлобья, зверем. Да и другие мужики, столпившиеся за старостой, смотрели на барина неласково.

— Демьян Макарыч, — прямо обратился к нему Григорий Тимофеевич. — Ещё раз повторяю, — пожалейте Феклушу.

Феклуша, услыхав, стала возиться под дерюжкой, — пробовала встать. Мужики обернулись на неё. И вдруг низенький Фрол выскочил вперёд:

— А и правда, мужики! Замучаем девку до смерти, а огня так и не добудем! Грех! И потом — исправник наедет, дознания, — и нас замучат.

Взгляд Демьяна погас. Он посмотрел на Феклушу, на Фрола. Сдвинув шапку, почесал затылок.

— Однако как же без девки… Сосну держать надо.

— А вот пусть дед и держит, — сказал Фрол и показал глазами на мерцавшую в полутьме неподалёку белую рубаху Суходрева, бормотавшего уже невесть что.

— Это дело, — вмешался Пахом. — Дед всё это затеял, — пусть сам и отдувается. Посидит на сосне, да позовёт святителей.

— А ну как оземь хлопнется? — сказал Демьян Макарыч.

— Не хлопнется, — мрачно сказал Пахом. — Он жилистый, и жить хочет. А что такое грех — давно уже забыл, если и знал…

— Точно! — обрадовался Фрол. — Тащи колдуна на сосну! А чтоб не упал — можно его вожжёй привязать.

Суходрев пробовал сопротивляться, но его подняли на руки, посадили верхом на сосну и приказали молиться громче.

Остальные взялись за вожжи. Демьян сказал:

— Ну, дед, давай, зови огня! Тащи, ребята!

Сосна взвизгнула, и быстро-быстро заходила по осине. Вожжи, натянутые, как струны, запели.

— Наляжь, робя! — закричал Фрол.

Дед каким-то чудом держался на стволе, широко расставив ноги. Бороду его сносило ветром то взад, то вперёд.

— Ох! — охнул он и стал выкрикивать непонятное: — Вертодуб! Вертогон! Трескун! Полоскун! Регла! Бодняк! Авсень! Таусень! Два супостата, смерть да живот!..

Бревно ходило все быстрей и быстрей, Суходрев летал, как птица, и от бесконечного этого полета ему стало чудиться, будто и впрямь над ним кружат крылатые чёрные волки, а потом прямо перед ним оказалась громадная седая волчица. Она сидела на бревне ровно, прямо, будто и не было бесконечного качания, и не мигая, лучистыми глазами смотрела на Суходрева.

— Сгинь, пропади, собачья смерть! — завопил старик. — Приди, приди собачий бог!

И тотчас же синий дым вдруг повалил из-под ног Суходрева. Сначала тонкой струей, еле заметной в свете костров, потом — всё гуще, ядовитей…

Старик внезапно изловчился и спрыгнул с сосны:

— Чую, чую живой огонь!

И повалился в траву.

Мужики побросали вожжи; подростки, стоявшие наготове с кусками бересты, пучками соломы, кинулись под бревно, стали дуть.

И внезапно взметнулось в низкое тёмное небо ослепительно белое пламя.

К лугу из лесу бежали полуголые бабы, вопили что есть силы; Марфа колотила ковшом в заслонку. Мужики громко кричали, и кто-то пробовал было даже плясать.