Джон Гришэм - Покрашенный дом

— У него ребра сломаны, — сказала Бабка Паппи, который сидел в качалке, переваривая ужин. Он явно не хотел ей отвечать, но через несколько секунд крякнул и произнес:

— Скверно.

— Ему надо к врачу.

— Да зачем ему врач?

— Может, у него внутреннее кровотечение.

— А может, и нет.

— Это может быть опасно.

— Если б у него внутри шла кровь, он бы уже умер, не так ли?

— Точно, умер бы, — подтвердил отец.

Тут в наши дела вмешались два важных фактора. Первый — наши мужчины страшно боялись того, что врачу надо платить. Второй, ничуть не менее важный, — оба они были на фронте и участвовали в боях. Они не раз видели оторванные части тел, изуродованные трупы, солдат, лишившихся руки или ноги, так что на мелкие травмы им было плевать. Обычные порезы или переломы для них были просто частью жизни, и их вполне можно перетерпеть и пережить.

Бабка понимала, что переубедить его не удастся.

— Если он умрет, то по твоей вине, — заявила она.

— Да не умрет он, Рут, — сказал Паппи. — А даже если и умрет, это не наша вина. Это ж Хэнк ему ребра сломал.

Мама ушла внутрь дома. Она опять плохо себя чувствовала, и я уже начал за нее беспокоиться. Разговор перешел на хлопок, и я ушел с веранды.

Я пробрался на задний двор, где сидел Мигель, недалеко от лежащего Ковбоя. Оба они как будто спали. Тогда я проскользнул в дом и пошел посмотреть, как там мама. Она лежала на кровати с открытыми глазами.

— Ты как, мам? — спросил я.

— Ничего, Люк. Не волнуйся.

Она бы в любом случае так ответила, независимо от того, как на самом деле себя чувствует. Я немного постоял рядом, опершись край постели, а когда уже готов был уйти, спросил еще раз:

— Ты уверена, что у тебя все в порядке?

Она потрепала меня по руке и ответила:

— Все у меня в порядке, Люк.

Я пошел в комнату Рики, чтобы взять бейсбольный мяч и перчатку. Когда я тихонько выбрался из кухни, Мигеля на задней веранде уже не было. Ковбой сидел на пороге веранды, свесив ноги вниз и прижимая левой рукой к груди лед. Он все еще пугал меня своим видом, но в его нынешнем состоянии вряд ли он смог бы причинить мне вред.

Я с трудом сглотнул, потом протянул ему мяч, тот самый, что сломал ему ребра, и спросил:

— Как ты делаешь такую крученую подачу?

Недоброе выражение на его лице немного сгладилось, он даже почти улыбнулся.

— Встань вон там, — сказал он, указывая на траву рядом с верандой. Я спрыгнул вниз и встал рядом с его коленями.

Ковбой взял мяч, причем его указательный и средний палец легли точно на шов.

— Держишь вот так, — сказал он. Тому же учил меня и Паппи. — А потом резко поворачиваешь, — продолжал он, поворачивая кисть так, что в момент броска его пальцы оказались внизу, под мячом. Ничего нового. Я взял мяч и проделал все, как он учил.

Он наблюдал за мной, не говоря ни слова. Намек на улыбку с его лица уже исчез, и мне показалось, что ему очень больно.

— Спасибо, — сказал я. Он едва кивнул в ответ.

Тут мой взгляд наткнулся на кончик его выкидного ножа, который торчал из переднего кармана его рабочих штанов. Я ничего не мог с собой поделать — стоял и пялился на него. Потом поднял глаза на Ковбоя, а потом мы оба одновременно посмотрели на его оружие. Он медленно вытащил нож из кармана. Ручка ножа была темно-зеленая и гладкая, с резьбой. Он подержал нож передо мной, чтобы я его хорошенько рассмотрел, потом нажал на кнопку, и лезвие выскочило наружу. При этом оно щелкнуло, и я отпрянул.

— Ты где такой достал? — спросил я. Дурацкий вопрос, конечно. Он не ответил. — Еще раз так сделай, — попросил я.

Молниеносным движением он прижал нож к ноге, убирая лезвие обратно в ручку, а потом взмахнул ножом у меня прямо перед носом, нажав на кнопку и выкинув лезвие.

— А мне можно? — спросил я.

Он отрицательно мотнул головой.

— Ты кого-нибудь им уже порезал?

Он притянул нож к себе и, бросив на меня гнусный взгляд, ответил:

— Многих.

С меня было вполне достаточно. Я отошел назад, а потом рысью убрался за силосную яму, где я мог побыть в одиночестве. Целый час я бросал себе мячи и ловил их, надеясь, что Тэлли снова отправится на речку и будет проходить мимо.

Рано утром в понедельник мы в полном молчании собрались возле трактора. Больше всего мне хотелось проскользнуть обратно в комнату Рики, залезть в постель и заснуть на несколько дней. И чтобы никакого хлопка, никакого Хэнка Спруила, ничего, что так портит жизнь. «Зато мы зимой можем отдыхать», — любила повторять Бабка, и это было действительно так. Когда урожай хлопка собран и поля вспаханы, наша маленькая ферма на все холодные месяцы впадает в спячку. Но в середине сентября холода еще остаются далекой мечтой.