Джон Гришэм - Покрашенный дом

Преподобный Эйкерс прекрасно понимал, что ему следует избегать упоминаний о войне и смерти. Но начал проповедь с торжественного объявления о смерти Тимми Нэнса, о чем все уже знали. Миссис Докери уже увели домой — отлежаться. Ученики из ее класса в воскресной школе строили планы, как ее утешить. Брат Эйкерс заявил, что пришло время всей конгрегации сплотиться и помочь одной из своих.

Это будет поистине звездный час для миссис Докери, все это отлично понимали.

Если бы брат Эйкерс продолжил говорить о войне, ему бы пришлось после службы объясняться с Паппи, так что он вернулся к заранее приготовленному тексту проповеди. Мы, баптисты, очень гордимся тем, что посылаем миссионеров по всему миру, и сейчас все наши единоверцы как раз разворачивали мощную кампанию по сбору средств для их поддержки. Вот об этом и говорил брат Эйкерс — о сборе денег, чтобы мы могли направлять больше наших людей в такие места, как Индия, Корея, Африка и Китай. Иисус учил нас любви ко всем людям и всем народам, невзирая на их различия. И именно нам, баптистам, предстояло обратить остальные страны мира в истинную веру.

Я же решил, что не пожертвую и лишнего дайма.

Меня с детства приучили жертвовать одну десятую всех своих доходов на церковь, и я выполнял это, но с неудовольствием. О пожертвованиях говорилось и в Писании, так что спорить тут бесполезно. Но брат Эйкерс говорил о сборе еще больших сумм, сверх и помимо обычных, о дополнительных пожертвованиях, и вот тут ему крупно не повезло — там, где это касалось меня. Я вовсе не желал, чтобы мои деньги послали в Корею. И был уверен, что остальные Чандлеры тоже не желают такого. А может быть, и вся наша община.

В то утро он был не очень громогласен. Говорил о любви и благотворительности, а не о грехе и смерти, и мне даже показалось, что он не слишком усердствует. А поскольку в церкви было тише, чем обычно, я начал клевать носом.

После службы мы были не очень настроены на пустые разговоры. Взрослые сразу пошли к пикапу, и мы поспешно отбыли из города. Когда мы выезжали на шоссе, отец спросил:

— А где вы с Паппи пропадали?

— Да просто ездили вокруг, — ответил я.

— Куда именно?

— В ту сторону. — Я указал на восток. — Никуда конкретно. Думаю, ему просто хотелось побыть подальше от церкви.

Он кивнул, словно и сам хотел бы уехать тогда вместе с нами.

Когда мы заканчивали воскресный ужин, в заднюю дверь тихонько постучали. Отец сидел ближе всех к ней, так что он вышел на заднюю веранду, где обнаружил Мигеля и Ковбоя.

— Мать, тут твоя помощь нужна, — позвал он, и Бабка поспешила из кухни наружу. Все остальные последовали за ней.

Ковбой был без рубашки; левая сторона его груди вся опухла и выглядела просто ужасно. Он едва мог поднять левую руку, а когда Бабка заставила его это сделать, скривился от боли. Мне было его очень жалко. На груди у него была небольшая ранка, в том месте, где в него попал бейсбольный мяч.

— Рубец останется, — пробормотала Бабка.

Мама принесла миску с водой и чистую тряпку. Через пару минут Паппи и отцу все это наскучило, и они ушли. Уверен, теперь их волновал вопрос, как отразится ранение одного из мексиканцев на их производительности.

Бабка была просто счастлива, играя роль врача, так что Ковбой получил лечение по полной программе. После того как ранка была перевязана, она заставила его лечь на пол на задней веранде, подсунув ему под голову подушку с нашего дивана.

— Он должен лежать неподвижно, — сказала она Мигелю. А потом спросила самого Ковбоя: — Болит сильно?

— Не очень, — ответил тот. Мы удивились, что он понимает по-английски.

— А не дать ли ему болеутоляющего? — задумчиво сказала она, обращаясь к маме.

Болеутоляющие средства Бабки были похуже любого перелома. Я в ужасе посмотрел на Ковбоя. Он прекрасно меня понял и сказал:

— Нет, никаких лекарств.

Тогда она принесла из кухни лед, завернула его в кусок джутовой ткани и осторожно положила на его вспухшую грудь.

— Придерживай его тут, — сказала она, кладя его левую руку на сверток. Когда он почувствовал прикосновение льда, все его тело напряглось, но он тут же расслабился, как только лед снял боль. Через несколько минут по груди его уже побежала талая вода, стекая на пол. Он закрыл глаза и перевел дыхание.

— Спасибо, — сказал Мигель.

— Gracias, — сказал я, и Мигель улыбнулся мне.

Мы оставили их на задней веранде, а сами собрались на передней, чтобы выпить чаю со льдом.