Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

– Карпа надо запустить в реку, – высказал Миша неожиданно пришедшую в голову мысль. Он уже толком не помнил, зачем сидит в ресторане. Света, любимая, неподалеку ужинает с наглым старым дядькой. Не может же быть это жених? Значит, жених пока не явился. Надо ждать.

Его легкомысленное замечание о запуске в реку карпа вызвало в собеседнике бурю чувств. Несколько минут казалось, что от сильного душевного потрясения он потерял дар речи. Перископы его завращались с молниеносной быстротой, словно не могли сразу обнаружить того человека, который ляпнул про карпа. Затем он с огромным напряжением произнес несколько раз подряд одну фразу:

– Где карп есть, там меня убьют! Понял? Где карп есть, там меня убьют. Понял?

– Понял, – сказал Миша на всякий случай.

Несколько успокоившись и выпив водки, сосед изложил свои соображения.

– Карп! Ишь ты, карп! Есть карп кое–где в прудах, но тебя туда за пять километров не подпустят. Там на одного карпа десять сторожей. Я тем летом в Москву ездил, к братану. К нему в гости один ученый– приходил. Я у него, как ты вот, сглупу спросил про карпа. Он мне объяснил. В Подмосковье, говорит, почитай две с половиной тысячи водоемов разных. Ну, запустим туда везде карпа. Это можно, наука позволяет, – здесь Мишкин собеседник выдержал паузу длиннее обычной. – А кто тогда треску будет лопать?! А? Кто будет треску покупать? Сравнишь ты карпа с треской? И я не сравню. Я пойду вечером, выужу карпа кило на полтора, два… и все. И точка.

– Да, ужин есть.

– Какой, к лешему, ужин? Я его продам. Четвертинку куплю и еды – дома сыты, и соседям еще останется. Карп! Ты как думаешь – там наверху без ума сидят, глупее нас с тобой? Да если карпа повсеместно пустить – это что же будет? Каждый бросится карпа рыбалить… Кому охота в стороне быть. Заводы опустеют. Кто вкалывать на них пойдет? Все на рыбалке. Карпа тягают. А то! Я карпа брал один раз. Толстый, белый, как свинья. Ты мне про него не рассказывай, про карпа. У нас в пруду за лесом есть карп, водится.

Я‑то знаю. Однажды прибредя к этому пруду. Только устроился, лесу размотал, вылазят из кустов двое в штатском. Ваши, говорят мне, удостоверения личности просим предъявить. Какое в лесу удостоверение, когда я рыбку хочу половить, постненького детишкам на ужин. Они мне вежливо указывают: гуляй, папаша, от– седова и больше не приходи никогда со своей палкой. А то мы тебе ее враз переломаем… Там есть карп, я знаю. Где он есть, меня убьют. Понял? Если не убьют – удилище поломают. Я ведь чудом в тот раз уцелел… Карп! Это рыба государственная – ты на ее не замахивайся.

Миша, испепеленный молниями глаз–перископов, оглушенный невероятным количеством «Фетяски», укачиваемый сентиментальной мелодией «Старого извозчика», решил, что пора нанести визит столику у оркестра – Я вернусь, – пообещал Миша рыбаку. – Вы постерегите мое место пожалуйста. Вот и вино оставляю, еще много в бутылке. Мы его с вами допьем.

Нетвердо переступая, улыбающийся, поминутно восклицающий: «Извините! Пардон!» – кажущийся себе самому неотразимо обаятельным, ловким, красивым и остроумным, он проталкивался между танцующими парами к заветному столику. Света пилила тупым ножом куриную котлету, а ее партнер – в бисеринках влаги, как после душа, – сердито разглядывал на свет пустой бокал.

– Миша?!

– Да, это, представь, я прибыл засвидетельствовать! – он цвел от радости, не предполагая дурного. Все дурное теперь позади, кануло в лету. Он ее видит, разговаривает с ней. Никаких женихов нет и в помине. Надо было раньше догадаться.

– Познакомьтесь, Эрнст Львович, это мой друг и знакомый Мишка Кремнев… Садись, Миша! Бери стул и садись. Мы тебя водочкой угостим. Выпьешь водочки? Эрнст Львович, налейте Мише водочки… Сейчас я тебе приготовлю бутерброд. Хочешь котлетку? Эрнст Львович, немедленно закажите Мише котлету. Он истощенный юноша, разве вы не видите?

– Не беспокойтесь, – сказал Миша. – Ради бога, не беспокойтесь из–за меня. Я только что плотно поужинал, выпил бутылочку «Фетяски». Все отлично…

Света, оказывается, так отлично выпить бутылочку за ужином. Теперь каждый день буду ходить в ресторан. А вас зовут – Эрнст Львович? Очень приятно… Я там сижу с товарищем. Света, он удивительный человек, рыбак. И философ. В духе Льва Толстого. Я вас с ним познакомлю обязательно… Вы увидите, какой это милый, добрый человек. У него язва – ему нельзя закусывать, вот трагедия. Только пить можно…

– На, ешь.'– Света, прищурясь, протягивала ему бутерброд. Она тоже была возбуждена музыкой, красноречивыми взглядами, шампанским. Театральные роли успели ей наскучить, кроме одной, – она была любезной, прелестной молодой девушкой, от которой все без ума. Она со всеми ровна, добра, но никому не отдает предпочтения. Они недостойны ее – сборище пьяных и пошлых дон–жуанов. Правда, есть среди них один, с которым – кто знает, девичье сердце переменчиво, – может быть, она бы станцевала. Нет, не больше, но разве этого мало? Один танец, о котором он станет вспоминать всю последующую жизнь. Однако его нигде нет, он прячется, робеет, не хочет смешиваться с серой, восхищенной толпой поклонников. Он не догадывается, что она думает о нем и согласна, почти согласна.