Анатолий Афанасьев - Привет, Афиноген

Каждое ее слово подсыпало соли на Мишкино израненное самолюбие. Она, наверное, это чувствовала, не могла не чувствовать. Для женщин эта область не имеет тайн. И странным образом, то, что она, вероятно, сознательно его подразнивает, успокаивало Мишу. Значит, не совсем к нему равнодушна. Постороннего человека дразнить мало кому придет в голову. И, уж конечно, не ей, не Светке.

Миша ощутил вдруг неодолимое желание схватить ее сзади за плечи, стиснуть, сжать. И он это сделал – схватил и прижал к себе. И она забилась в его руках, яростно вырываясь.

– Да чего ты добиваешься, Мишка? Ну, сильный, сильный. Сильнее всех. Успокойся… Доказал. Сейчас как врежу! Отпусти… Фу, перегаром разит. Ах, так!

Она ущипнула Мишку не шутя. Он вскрикнул и выронил из рук невесту.

– Я уж хотела милицию вызывать. Как повело–то тебя с вина. Прямо медведь. Забыл, что сказал Чернышевский? Не отдай поцелуя без любви. Миша, а ты случайно не маньяк?

– Хватит надо мной издеваться, Светка! Я все–таки живой человек.

– Никто тебя не держит. Ступай к своему папочке, профессорский сынок. Я тебе не пара. У меня простые родители, где уж мне мечтать о таком женихе. Приданого нет. Вот, что на мне только. Платьишко да старенькая комбинация.

Он сознавал, что ему пора уйти, бросить ее, разрубить этот узел, не подходить к ней никогда на пушечный выстрел. Каждое ее слово было желчь. Она вытворяла над ним, что хотела. Никаких границ не придерживалась. Миша не мог уйти, это было выше его

сил. Его тешило, что Светкин ядовитый язычок жалит его, а не кого–нибудь другого. Могло ведь быть и так. Ей все одинаково. Какой бес ее заводит? Даже в их лучшие редкие вечера, которые миновали, она не давала ему передышки. Поцеловав, тут же норовила укусить. Как спастись?

Света беспечно вприпрыжку вытанцовывала впереди. Вот и дом ее четырехэтажный. Вот и скверик, где сиживали они, бывало, где в безудержных ласках проводили долгие часы.

У подъезда она все же помедлила, не порхнула домой, как он ожидал. Да уж лучше бы и не медлила.

– Ты каких девушек больше любишь, Миша? Брюнеток или блондинок? Некоторые, конечно, предпочитают шатенок.

– Мне все равно. Я…

Она не позволила ему разглагольствовать, спешила.

– Тем лучше. Я к чему веду. У меня в доме соседка, Матреной зовут. Замуж больно хочет. Не старая еще, крепкая женщина. И как домработница хороша тебе будет. Не гордая… Я тебя с ней завтра познакомлю. Сегодня поздно, спит она. А завтра приходи. Она и «Фетяски» может купить. Деньги у нее водятся, неизвестно, правда, откуда.

– Все?

– Тебе мало? Нет, уверяю тебя, милый, совсем бодрая женщина – сорока годков. Хоть завтра под венец.

До дна испил чашу унижения Михаил Кремнев, столичный студент, но еще, видно, не напился, спросил, как спрашивал многократно:

– Почему ты такая безжалостная, Света? Почему?

– Плохой ты психолог, Миша. Никудышный.

– Ничем я тебя не обидел. Люблю! Да, как могу. Убить никого не убью и яд не приму. А жить сделалось невыносимо. Кажется, я этим летом состарился на сто лет и уж никогда не буду молодым. Зачем же ты меня добиваешь? А вдруг и с тобой так будет. Не надо бы, Света, по живому резать. Больно очень!

Света спустилась со ступеньки, на которую было шагнула, вгляделась в его замороженное, действительно иссеченное какой–то старческой морщиной лицо (может, свет так падал), тихонько шепнула ему в самое ухо:

– Не плачь, дурачок. Я тебя жалею. Не нищим будешь милостыню у девушек вымаливать – повелителем будешь. Вот какая моя к тебе доброта и как я тебя отблагодарю за любовь…

Скаканула вверх, хлопнула дверь… прощай! еле–еле дождался раннего утра, чтобы позвонить. Прикинул, что лучше всего перехватить Свету на пути от туалетного столика к завтраку. Точно по минутам рассчитал, позвонил:

– Алло! Это ты, Света?

– Нет, это гастроном.

– Света, мне только один вопрос спросить, можно?

– Может, с папой поговоришь?

– Я хочу что узнать–то, Светлана. Ты меня вчера пообещала отблагодарить. Так ведь для этого нам еще повидаться вроде бы нужно. И необходимо.

– Какая дерзость! Умыться девушке не дают. Розовые щечки ключевой водой ополоснуть. Телефон, что ли, отключить! Михаил Юрьевич, я хочу только один вопрос спросить – у вас совесть есть? Или вы ее в ресторанах пропили.

– Я серьезно, Светочка. Подожди, послушай. Если ты так вчера сказала, значит, у меня есть надежда? Значит, ты меня не совсем бросила? Я же ничего, только узнать.

В трубке щелкнуло, и он услышал привычный в разговорах с любимой звук отбоя: «ту–ту–ту».