Ричард Форд - День независимости

Старик Швинделл удостоил меня лишь кратчайшим, чрезвычайно поверхностным собеседованием. Это был дряхлый, бледный и мрачный маленький тиран с тонкими волосами и шелушащейся кожей, одетый не по сезону в костюм из сирсакера, – я уже не один год замечал его в городе, но ничего о нем не знал и считал местным курьезом, хотя именно он закулисно руководил моей сделкой с Институтом. Он был также «дуайеном» риелторов Нью-Джерси, о чем свидетельствовали тридцать металлических пластинок, украшавших – наряду с его фотографиями в обществе кинозвезд, генералов и профессиональных боксеров, коим он продал дома, – стены кабинета. Официально отошедший от дел, он тем не менее занимал кабинет в глубине офиса, сидел, сгорбясь над старым, заваленным всякой всячиной столом со стеклянной столешницей, в неизменном пальто на плечах и с сигаретой «Пэлл-Мэлл» в губах.

– Верите ли вы в прогресс, Баскомб? – Старик Швин-делл сощурился, глядя на меня почти бесцветными, голубыми когда-то глазами. Густые усы пожелтели от восьми миллионов «Пэлл-Мэлл», седые волосы на висках еще были густы и продолжали расти из ушей, но на макушке редели, выпадая целыми прядями. Он вдруг пошарил, не оглядываясь, у себя за спиной, стиснул прозрачный пластиковый шланг, приделанный к большому кислородному баллону на колесах, и обернул голову узкой резиновой лентой – так, что крошечный изогнутый кверху патрубок шланга оказался у него прямо под носом. – Прогресс – это наш девиз, как вы знаете, – просипел он, скашивая глаза вниз и берясь за спасительный патрубок.

– Да, Ройли мне говорил, – ответил я.

Никакого прогресса Ройли не помянул ни словом, он рассуждал лишь о рисках, налогах на прибыль и потерях – все они ему решительно не нравились.

– Не беспокойтесь. Сейчас я вас о нем спрашивать не буду, – сказал старик Швинделл и, недовольный притоком кислорода, с трудом повернулся и покрутил на баллоне зеленую ручку, однако и это дало ему лишь половину желаемого. А затем с затруднением выговорил: – Когда пооботретесь у нас немного и кое-что поймете, я попрошу вас дать мне определение прогресса. И если ответ будет неверным, уволю не задумываясь.

Он повернулся ко мне и улыбнулся подловатой улыбочкой, обнажившей коричневые зубы. Поступавший по шлангу воздух мешал ему говорить, но дышал он теперь гораздо ровнее и, надо думать, чувствовал, что в ближайшую минуту не помрет.

– Что скажете? Это честно?

– По-моему, честно, – согласился я. – Постараюсь дать хороший ответ.

– Мне не нужен хороший, мне нужен правильный! – крикнул он. – Да любой выпускник начальной школы обязан знать, что такое прогресс! Вы так не считаете?

– Полностью с вами согласен, – ответил я и не соврал, хоть собственный мой прогресс и протекал с большими заминками.

– В таком разе вы достаточно хороши, чтобы приступить к работе. Впрочем, хороши вы или нет – неважно. В этом городе недвижимость сама себя продает. Во всяком случае, продавала.

И он с еще пущим гневом завозился с дыхательными трубками, пытаясь получше пристроить их в свои старые волосатые ноздри. На чем собеседование и завершилось. Правда, я простоял с минуту, прежде чем понял, что больше он ничего говорить не собирается, а затем откланялся.

С точки зрения чисто практической я сразу после этого разговора вступил на мой сладостный путь. Ройли Маунджер повел меня завтракать в «Пару адвокатов». Для меня начался «период обкатки», объяснил он, длящийся около трех месяцев, в которые я буду получать жалованье (но без страховки и льгот). Любой сотрудник вправе гонять меня по офису с места на место, давая мне возможность изучить относящееся к БДН [36]оборудование и освоить риелторский жаргон. Я буду участвовать в «множественных» показах домов, присутствовать при оформлении продаж, и инспекциях, и показах «для своих» – ради того, чтобы «просто понять, что к чему», – и за свой счет учиться на курсах: «три сотни баксов, mas о menos [37]». А по завершении учебы сдам в трентонском «Ла Квинта» экзамен штата, после чего «мигом получу право на комиссионные и начну рыть носом землю».

– Я и хотел бы сказать вам, Фрэнк, что в нашей работе самое тяжкое, – объявил как-то раз, состроив удивленную физиономию, Ройли, – но, – и он покачал крупной, остриженной «бобриком» головой, – будь она такой уж, черт возьми, тяжкой, зачем бы я тут торчал? Тяжкую работу пусть мудаки выполняют.

С этими словами он оглушительно пукнул в свое обитое искусственной кожей кресло и, ухмыляясь, точно деревенский мальчишка, обвел взглядом людей за соседними столиками.