Ричард Форд - День независимости

Что я об этом думаю?

Подготовку, изучение документов и «прочее дерьмо собачье», продолжал Ройли, можно будет перелопатить прямо на работе, придется только поездить вечерами в Нью-Брансуик на трехмесячные курсы Института подготовки риелторов Вайболдта, а потом я получу в комитете штата лицензию и начну печатать денежки – как все остальные.

И сказать по правде, я, расставшийся или разлученный почти со всем, что у меня было, почти лишившийся любых ожиданий, счел эту идею разумной. В последние три месяца я стал чувствовать, что жизнь среди последствий моих многочисленных опрометчивых шагов и непродуманных решений приносит мне помимо потерь и определенные воздаяния, и если возможно лишиться всего и не считать себя обездоленным, то, пожалуй, это как раз мой случай. Я начал трижды в неделю ездить в «Клуб краснокожего», чтобы половить в одиночестве рыбу, иногда оставался там ночевать в сколоченной из фанеры лачуге, служившей пожилым членам клуба укрытием от дождя, – прихватывал с собой книгу, но обычно просто лежал в темноте, слушая, как в реке играет большая рыба, москиты звенят за сеткой и где-то не в таком уж и далеке погромыхивает, будум-бум, умиротворяя ночь, шоссе 1-80, а на востоке сияет, точно храм, подожженный безбожниками, Готэм. Я все еще отмечал слабый трепет синхронистичности, с которой вернулся из Франции. Все еще был полон решимости свозить детишек, после того как они обживутся на новом месте, в Миссипи и Сосновую Пустошь и даже вступил в ААА [34]и получил карты с цветной маркировкой и перечислением всякого рода достопримечательностей, к которым ведут боковые дороги (собственно, Куперстаун и «Зал славы» как раз из их числа).

Однако надо мной начинали брать верх какие-то сущие пустяки – мелочи, которых я даже и не замечал, пока мы с Энн жили в Хаддаме, а я был спортивным журналистом. Мелочные тревоги занимали мои мысли, ничего не значащая дребедень – например, забрать из ремонта машину я могу только во вторник, но в этот же день нужно съездить в аэропорт за греческим ковром, заказанным в Фессалониках не один месяц назад. Ясно же, что какой-нибудь вороватый служащий аэропорта стибрит его, если я не завладею своей собственностью, едва та покажется на конвейерной ленте. Может, арендовать машину? Или послать туда кого-нибудь? Кого? Даже если мне удастся придумать – кого, захочет ли он либо она связываться или сочтет меня идиотом? Не позвонить ли в Грецию, не попросить ли торговца повременить с отгрузкой? Или в транспортную компанию, сказать, что я приеду к ним на день позже, так, пожалуйста, проследите, чтобы мой ковер хранился в надежном месте, ладно? Я с бухающим сердцем просыпался в лачуге «Клуба краснокожего» или в моем новом доме и размышлял о такой вот чуши, потея, стискивая кулаки, планируя, как я управлюсь с этим и с сотней других заурядных дел, как будто вместе они составляли кризис – большой и крепкий, как мое здоровье. А затем думал: каким же надо быть идиотом, чтобы день напролет ковыряться в такой ерунде. И решал довериться судьбе и получить этот долбаный ковер, когда смогу, или не получить, или плюнуть на него и просто удить рыбу. Правда, тут меня одолевал страх, что этак я могу упустить все на свете, что моя жизнь сбилась с пути и безумно вращается по кругу, а чувство пропорций и здравый смысл вылетают в окно бумажными клочками. А после понимал: пройдут годы – и я буду вспоминать эту пору как «тяжелое время», когда я «дошел до ручки», по-дурацки бросался, точно шимпанзе в клетке, во все стороны сразу и был последним, кто это замечал. (А первым стал кто-то из моих соседей: «Вообще-то, он всех сторонился, хоть и казался вполне приятным малым. Но уж ничего такого я от него не ждал!»)

Конечно, сейчас, в 1988-м, въезжая в солнечный Хаддам с надеждами гораздо более основательными, словно зудящими у меня в животе, я уже знаю, чем была вызвана вся эта чертовщина. Я выплатил изрядную дань братству закоснелых дуроломов и, ухитрившись выжить без особых потерь, желал теперь получить, мать их, привилегии. Желал, чтобы все шло по-моему, чтобы я постоянно был счастлив, и бесился, видя, что выходит как-то иначе. Желал, чтобы доставка греческого ковра никак не зависела от замены дворников на ветровом стекле. И чтобы образцовый дух предприимчивости и готовности достойно трудиться, с каким я покинул Францию и Кэтрин Флаэрти, принес мне хорошие дивиденды. Желал, чтобы второй уход моей жены, оказавшийся куда болезненней первого, потому что она и детей увела, стал тем, что я смогу без ущерба использовать себе во благо. Короче говоря, я много чего желал (здесь приведено лишь несколько примеров). И если честно, не уверен, что все это не свидетельствовало еще об одном «своего рода серьезном кризисе», хотя и могло попросту показывать, как чувствует себя человек, только что кризис переживший.