Ричард Форд - День независимости

– Что это опять за счастливое дерьмо? – спрашивает он, окидывая злым взглядом толпу и ее шумное ядро, демонстрантов, а те вдруг разделяются на два круга, которые вращаются в противоположных направлениях, делая проникновение в «Зал» практически невозможным.

– Наверное, в «Зале славы» имеется нечто, заслуживающее протестов, – говорю я, любуясь демонстрантами, машущими по воздуху нечитабельными (отсюда) плакатами, – декламация их стала громче, поскольку самые горластые составили кружок, который вращается нам навстречу. На мой вкус, происходящее отдает деньками, проведенными мной в Анн-Арборе (хотя в демонстрациях я тогда не участвовал, будучи трухлявым членом студенческого братства и обладателем стипендии военного ведомства, которой можно было лишиться в два счета). Теперь же долговечность, да еще на этой плодоносной равнине, духа управляемых беспорядков и несогласия, пусть они ни с чем значительным не связаны, представляется мне достохвальной.

Пол, однако ж, не понимает, как отнестись к чужому несогласию с чем-то, он привычен лишь к своему.

– Ну ладно, и что нам теперь делать – ждать? – спрашивает он и скрещивает, точно старая мегера, руки.

Потенциальные посетители «Зала славы» проходят мимо нас, но останавливаются, чтобы понаблюдать за представлением. Несколько куперстаунских полицейских стоят на другой стороне Главной улицы – пара громоздких мужчин и пара маленьких, смахивающих на терьеров женщин в голубых рубашках, – стоят, заложив большие пальцы за ремни, явно получая удовольствие от происходящего и время от времени указывая друг дружке на кого-то, кажущегося им особенно комичным.

– По моему опыту, протесты никогда много времени не занимают, – говорю я.

Пол ничего не отвечает, только кривится, поднимает к лицу ладонь и мягко, но основательно прикусывает бородавку. Ему происходящее не нравится, а владевший им с утра настрой хорошего ребенка испарился, точно роса.

– А обойти их никак нельзя? – спрашивает он, смакуя собственную плоть и кровь.

Никто, отмечаю я, сквозь цепочки демонстрантов не прорывается, даже и не пробует. Большинство зевак выглядят позабавленными, некоторые заговаривают с протестующими или фотографируют их. Ничего особенно серьезного.

– Они хотят задержать нас ненадолго, а потом пропустить. Им просто нужно высказаться.

– По-моему, копам следует их забрать. – Пол подчеркивает это заявление коротким горловым ииик и недовольной гримасой. Ясно, что он проводит в обществе Чарли больше, чем то полезно для его здоровья, времени, отчего отношение Пола к правам человека уже начало отдавать бульдозерным нахрапом: увидев, как во вращающейся двери «Университетского клуба» бьется в эпилептическом припадке слепой нищий, вы, черт дери, находите способ проскочить сквозь нее, чтобы вовремя поспеть на шестидесятую с чем-то утешительную партию вашего бильярдного турнира. Я могу с легкостью построить мудрую аналогию с ранними днями нашей страны, когда законное недовольство людей попросту игнорировалось и это привело к кризису, да только Пола она оставит безразличным. А вот я готов с уважением отнестись к этим демонстрантам, даже не зная сути их протеста. На то немногое, что мы надеемся сделать сегодня, времени у нас пока хватает.

– Давай прогуляемся, – говорю я и кладу, как самый настоящий папаша, ладонь на плечо моего сына, и мы направляемся по людной Главной улице в сторону куперстаунской пожарно-спасательной станции, на подъездной дорожке которой выставлены по случаю воскресенья поблескивающие желтые машины, а за поднятой гаражной дверью виднеются одетые в форму пожарники и санитары, которые смотрят по телевизору «Завтрак в Уимблдоне».

Машины прихожан и несколько туристических трамвайчиков сбиваются в шумную пробку, следовавшие за ними водители сигналят и сердито высовываются в окна, дабы выяснить, что происходит. Пола, вижу я, и задержка, и сутолока расстраивают всерьез, нужно побыстрее убраться отсюда, иначе все кончится новой нашей ссорой. И я веду его по тротуару навстречу основному потоку прохожих, мимо витрин, в которых выставлены спортивные принадлежности и коллекционные карточки, мимо двух открывшихся с утра пораньше пивных, где идет безостановочный показ заснятых в сороковые годы игр Мировой серии, мимо кинотеатра и замеченной мною вчера непритязательной риелторской конторы с выставленными в окне броскими цветными фотографиями. Куда мы направляемся, я не знаю. И неожиданно, когда мы пересекаем боковую улочку, в солнечном конце ее, слева от нас, обнаруживается «Поле Даблдэя», густо-зеленое, кажущееся в утреннем свете миниатюрным, – идеальное место для бейсбола и наблюдения за ним (и для того, чтобы отвлечь внимание вашего раздражительного сына). Где-то поблизости каллиопа начинает, словно по условному сигналу, играть «Отведи меня на матч», – похоже, за нашим бесцельным блужданием кто-то следит.