Ричард Форд - День независимости

Я чувствую, как в груди моей поднимается волна хорошего, радостного настроения. Еще не все потеряно.

– Разве этот зал не в Огайо?

– Нет, в Спрингфилде, там, где первую сетку из-под персиков прибили к двери первого сарая, а что было дальше, известно всем. В Огайо «Футбольный зал». Туда мы не поспеем.

– А куда вы направляетесь, я опять забыла?

Она наслаждается этим разговором и, может быть, испытывает облегчение, но и разыгрывает одновременно крайнюю заинтересованность. Наши планы еще могут воплотиться в жизнь.

– В Куперстаун, штат Нью-Йорк. Сто семьдесят миль отсюда, – с энтузиазмом сообщаю я.

Женщина, отделенная от меня несколькими телефонными аппаратами, отклоняется назад и награждает меня сердитым взглядом – можно подумать, что мой голос звучит, да еще и с усилением, в ее трубке. Вероятно, присутствие рядом с ней человека, законно пребывающего в приподнятом настроении, представляется ей небезопасным.

– Так что скажешь? – спрашиваю я. – Вылетай прямо сейчас в Олбани, а мы тебя там подхватим.

Я говорю слишком громко, надо бы приглушить голос, пока сюда не вызвали отряд вооруженной охраны «Зала».

– Ну, очень мило, что ты меня пригласил.

– Так я и сам очень милый. Все сходится. Но так легко ты от меня не отделаешься. – И это я говорю слишком громко. – Знаешь, я проснулся нынче утром и понял, что вчера вел себя как идиот и что схожу по тебе с ума. И я не хочу дожидаться понедельника или когда там мы с тобой встретимся, нет, к черту.

Я уже готов загнать Пола обратно в машину и помчать вместе со всеми прочими пляжными йеху назад в Саут-Мантолокинг. Впрочем, поступив так, я показал бы себя дурным человеком. Готовность пригласить Салли присоединиться к нашей священной мужской компании уже достаточно нехороша, хотя участие в чем-то формально недозволенном доставило бы Полу удовольствие как никому другому. Мир, говорил я ему, позволяет тебе делать что хочешь, если ты способен ужиться с последствиями твоих поступков. Каждый сам себе хозяин.

– Можно спросить тебя кое о чем? – говорит Салли на пару йот слишком серьезно.

– Не знаю, – отвечаю я. – Вдруг твой вопрос окажется чрезмерно серьезным. А я человек не серьезный. И хорошо бы из твоего вопроса не следовало, что ты не прилетишь.

– Ты не мог бы сказать, что уж такого очаровательного ты обнаружил во мне сегодня, но не заметил вчера ночью? – Вопрос задан с добродушной самоиронией. Однако она явно старается получить важную для нее информацию. И можно ли винить ее за это?

– Ну, – произношу я, лихорадочно ворочая мозгами. Из уборной выходит мужчина, и меня овевает строгий запах жидкого мыла, которым ополаскиваются писсуары. – Ты зрелый человек, в точности такой, каким кажешься, по крайней мере, насколько я могу судить. О других этого не скажешь.

В том числе и обо мне.

– Ты верная, тебе присущи прямота и непредвзятость, – что-то не то я говорю, – однако они не вступают в разлад со страстностью, которая мне по-настоящему нравится. Наверное, я просто-напросто чувствую, что наши с тобой отношения необходимо подвергнуть дальнейшему исследованию, иначе нам обоим будет о чем пожалеть. Во всяком случае, мне. К тому же ты самая, пожалуй, красивая женщина, какую я знаю.

– Я, пожалуй, не самая красивая женщина, какую ты знаешь, – говорит Салли. – Хорошенькая, и не более того. Мне сорок два года. И я слишком рослая.

Она вздыхает – так, точно устала от своей рослости.

– Послушай, ты просто садись в самолет и прилетай сюда, и мы подробно обсудим, красивая ты или нет, глядя, как луна опускается в романтическое озеро Отсего, и попивая даровые коктейли. – Это пока Пол будет шляться бог знает где? – Я ощущаю прилив влечения к тебе, а приливная волна все лодки возносит.

– Твою она, похоже, возносит, когда меня нет поблизости, – говорит Салли, чье добродушие явно пошло на убыль. (Возможно, мои ответы опять оказались неубедительными.) Женщина у дальнего телефона щелкает запором огромной сумки из черной лакированной кожи и удаляется большими шагами. – Помнишь, как ты вчера сказал, что хочешь стать «дуайеном» нью-джерсийских риелторов? Хотя бы это ты помнишь? Ты рассуждал о соевых бобах, засухе и торговых центрах. Мы много выпили. Но ты все время пребывал в каком-то странном состоянии. Сказал, что живешь по ту сторону любви. Может быть, сейчас ты просто перешел в другое состояние. (Может быть, мне стоит гавкнуть пару раз, дабы доказать, что я умалишенный?) Ты повидался с женой?