Ричард Форд - День независимости

Усталый и разочарованный, я неохотно поворачиваю в сторону 7-го, решив остановиться в Данбери, до которого еще пятнадцать миль, а его темные мотельные парковки сейчас под завязку набиты машинами. Все я сделал неправильно. Надо было настоять на ночевке у Салли или, на худой конец, заночевать в Тарритауне – и то и другое спасло бы меня.

И тут впереди, во мраке, там, где 7-е пересекает Риджфилдскую линию, чтобы снова скрыться в заросшей кустарниками коннектикутской глуши, разгорается красное неоновое сияние, на которое я возлагал такие надежды. «МОТЕЛЬ». А под этим словом маленькие расплывчатые буквы складываются в жизнеспасительное «СВОБОДНЫЕ НОМЕРА». И я лечу туда, как ракета.

Однако, заехав на небольшую, в форме месяца парковку (мотель называется «Морской ветерок», хотя никакого способного обдуть его ветерком моря вблизи нет и в помине), я обнаруживаю некую суматоху. Постояльцы высыпали в купальных халатах, шлепанцах и майках из своих номеров. Обильно представлена полиция штата – множество синих мигалок, – тут же большой оранжевый с белым фургон «неотложки» с собственной включенной мигалкой и распахнутыми задними дверцами, готовый, по-видимому, принять пассажира. Парковка отзывается заторможенной нереальностью подсвеченной с тылу съемочной площадки (совсем не то, на что я надеялся), и меня охватывает искушение уехать прочь, хоть мне тогда только одно и останется – завалиться спать на сиденье машины и надеяться, что никто меня не убьет.

Полиция сосредоточена на краю парковки, перед последним домиком, поэтому я останавливаюсь на другом конце, за конторой мотеля, в ней горит свет, а в окно видна стойка портье. Если мне удастся получить номер вдали от театра активных действий, я смогу проспать оставшуюся треть ночи.

Внутри конторы вовсю работает кондиционер, из-за двери, занавешенной красной тканью, несется густой и едкий запах какой-то стряпни. Сидящий позади стойки клерк – худощавый, хмурый уроженец Индийского субконтинента – окидывает меня быстрым взглядом. Он с безумной быстротой тараторит по телефону на языке, мне неведомом. Не прерывая разговора, клерк снимает со стопки регистрационных карточек верхнюю и подвигает ее по стеклянной поверхности стойки к посаженной на цепочку ручке. Под стеклом лежат несколько написанных от руки недвусмысленных инструкций относительно поведения в номере: никаких домашних животных, еду готовить нельзя, телефон бесплатный, почасовая оплата не практикуется, гостей не принимать, бизнесом не руководить (ничто из этого в мои нынешние планы не входит).

Клерк, одетый в положенную ему по чину белую рубашку с короткими рукавами и грязным воротничком, так и продолжает тараторить и даже в какой-то миг переходит на крик, пока я, заполнив гостевую карточку, не пододвигаю ее к нему вместе с моей «визой». Тут он просто кладет трубку, откашливается, встает и начинает что-то писать на карточке собственной шариковой ручкой. Мои нужды, по-видимому, мало чем отличаются от нужд других постояльцев, поэтому обмен любезностями мы опускаем.

– Что случилось на том конце? – спрашиваю я, надеясь услышать, что все уже закончилось, дальнейших серьезных потрясений не предвидится. Может, там просто демонстрируют отцам города Риджфилда полицейские процедуры.

– Не беспокойтесь, – отвечает клерк с нервозностью, способной обеспокоить кого угодно. – Все уже уладилось.

Он протягивает мою карточку сквозь щель проверяющей кредитоспособность машинки, поднимает на меня взгляд, не улыбается, просто утомленно вздыхает и ждет, когда зеленые цифры подтвердят, что заплатить 52 доллара 80 центов я в состоянии.

– И все же, что случилось? – настаиваю я, изображая полное отсутствие беспокойства.

Клерк вздыхает:

– Лучше держаться подальше оттуда.

Он привык отвечать только на вопросы о стоимости номеров и времени, на которое они сдаются. Шея у него длинная, тонкая, такая гораздо лучше смотрелась бы у женщины, уголки рта затенены маленькими, уже не женственными пучочками волос. Большого доверия он не внушает.

– Мне просто интересно, – говорю я. – Идти туда я не собираюсь.

И оглядываюсь сквозь окно на огни, полицейские и «неотложки», по-прежнему разгоняющие тьму. На 7-м шоссе остановилось несколько машин, явно принадлежащих зевакам, вспышки мигалок озаряют лица водителей. Двое патрульных полицейских штата Коннектикут со стетсонами на головах стоят, совещаясь, у своей машины – руки скрещены на груди, плотная, облегающая форма придает им обличие людей сильных и строгих, но, вне всяких сомнений, справедливых.