Ричард Форд - День независимости

И я, отбросив опасливые мысли, набираю номер Салли, поскольку сознаю, что принял на ее счет плохое решение, что мне следовало остаться с ней и найти – как надлежит мужчине, умеющему выражать свои мысли, – выход из леса, в котором мы заплутали. (Что могло, конечно же, оказаться решением еще худшим: я был усталым, полупьяным, раздражительным и не способным следить за своими словами. Впрочем, иногда лучше принять плохое решение, чем не принимать никакого.)

Однако и Салли, судя по оставленному ею сообщению, могла пребывать в схожем расположении духа, и сейчас мне хочется развернуть машину и помчаться назад, к ее дому, залезть с ней в постель, где мы, поглаживая друг дружку, заснули бы, как супруги со стажем, а поутру утащить ее с собой и начать понемногу внедрять в мою жизнь правильные приемы хотения, научиться радоваться от всей души и отказаться от выжидательной позиции. Даже сорок психоаналитиков, каждый из коих способен указать, на какой мусорной свалке зарыт Джимми Хоффа [54], или назвать улицу, на которой живет в городке Грейт-Фоллс ваш пропавший без вести брат-близнец Ноберт, не смогли бы отыскать для меня лучшего, чем Салли Колдуэлл, «варианта». (Конечно, один из краеугольных парадоксов Периода Бытования таков: в тот миг, когда вы решаете, что перешли реку, вы можете на самом-то деле только вступать в нее.)

– Ну да, чертов ты тупица! – орет один из канадцев, пока я внимательно вслушиваюсь в гудки, гудки, гудки телефона Салли.

Вслушиваясь, я быстренько принимаю новое решение: оставить сообщение о том, что я и примчался бы к ней, да не знаю, где она сейчас, но тем не менее готов заарендовать «Пайпер Команч» [55], который доставит ее в Спрингфилд, откуда мы с Полом заберем ее ко времени ленча. Гудок, гудок.

Однако вместо мелодичного голоса и отчасти лживого (из соображений безопасности) «Привет! Нас сейчас нет, но ваш звонок очень важен для нас» я слышу одни гудки. И представляю себе телефон, трепещущий, точно грешник в аду, на столике у ее накрытой балдахином кровати, которая на моей картинке прекрасна, но пуста. Я набираю номер еще раз и стараюсь представить себе Салли выскакивающей из-под душа или просто возвращающейся из задумчивой подлунной прогулки по пляжу Мантолокинга и теперь взлетающей, перескакивая ступеньки, на веранду, забыв о своей хромоте, надеясь, что звоню я. Ну так я и звоню. Да только гудок, гудок, гудок, гудок.

Почти тошнотворный запах переваренной сосиски плывет по залу от стойки хот-догов. «И у тебя тоже не голова, а помойка», – громко сообщает одна из канадок стоящему в очереди мужчине.

– А в твоей, думаешь, что? Операционная? Ты, между прочим, мне не жена, понятно?

– Пока что, – добавляет другой мужчина и регочет.

Я понимаю, что потерпел поражение, тем не менее надо ехать, и я широким шагом пересекаю зал «Винса». Сухопарые подростки из Мунчи и Натли влачатся к автоматам со «Смертельной схваткой» и «Нарковойной», желая кого-нибудь укокошить. Новые путники с усталыми глазами входят в двери, рассчитывая получить здесь то или иное облегчение, игнорируя награды Винса – слишком много впечатлений для одной ночи. Надо бы купить, здесь и сейчас, что-то для Клариссы, однако на продажу выставлена лишь всякая футбольная дребедень да открытки с видами Нью-Джерсийской развязки во все времена года (придется найти что-нибудь завтра), и я выхожу из кондиционерного воздуха прямо к «Эврике», чей водитель стоит, привалясь к своему праздному Джаггернауту, окруженному белеющими в темноте неподвижными чайками.

Снова на текучей, захлебывающейся светом развязке; часы на приборной доске показывают 00.40. Уже настало завтра, 2 июля, и личные мои устремления сводятся теперь лишь ко сну, тем более что завтрашний день будет днем серьезных испытаний, если, конечно, все пройдет идеально в каждой мелочи. И потому я решаю – поздний выезд и прочее – преклонить мою смутную голову где-нибудь в штате Коннектикут, пусть это будет символом и стимулом успешности моей поездки.

Однако шоссе чинит мне препятствия. Помимо заторов из-за дорожных рабочих, въездов и съездов, щитов «ВЕДУТСЯ РАБОТЫ», необходимости перестраиваться в левый ряд и напряженного механического предчувствия, что все Побережье может просто-напросто взорваться, движение на дороге сделалось совсем уж неистовым, мучительным, безумным – как будто всех, кого ночь застала в Нью-Джерси, ждет верная смерть.

У съезда 18E&W, которым заканчивается зона развязки, машины уже едва ползут – перед съездом, за ним, вокруг и дальше, насколько достает взгляд, чуть ли не до моста Джорджа Вашингтона [56]. Световое табло над шоссе советует усталым путникам: «БУДЬТЕ ГОТОВЫ К ДОЛГИМ ЗАДЕРЖКАМ, ИЗБЕРИТЕ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ МАРШРУТ». Более разумной была бы рекомендация: «ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВАС ЖДЕТ ВПЕРЕДИ, И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ ДОМОЙ». Мое воображение рисует многомильную пробку на магистрали Кросс-Бронкс (и меня, брезгливо мающегося над переполненным адом городской никчемной земли внизу), а за нею – множество несчастных случаев с человеческими жертвами на Хатче, обилие долгих задержек у пропускных пунктов скоростных магистралей, унылая монотонность извещений «МЕСТ НЕТ», которые проводят меня до самого Олд-Сейбрука, да и дальше, а кульминацией их станет ночевка на заднем сиденье машины, припаркованной на кишащей комарьем площадке для отдыха, где меня (худший случай) свяжут, изувечат, ограбят и убьют успевшие настрадаться за свои жизни подростки – которые, вполне возможно, следят за мной от самого «Винса», – и необозримый встречу я простор [57].