Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Он поднялся наверх и, надев пальто, вышел из дома, не попрощавшись ни с одним из гостей. Теперь на пластинке пела Джуди Гарланд — это была «Песнь трамвая».

На улице шел дождь. Холодный, моросящий февральский дождь, перемешанный с туманом, тянущимся от реки. В лицо ему дул ледяной, колючий ветер. Рудольф кашлял в поднятый воротник пальто, а за ворот его рубахи стекали капли дождя. Он медленно шел домой, и на душе у него было тяжело, ему хотелось плакать. Ему не нравились все эти сцены с Джулией, но они возникали все чаще и чаще. Если бы они только занялись любовью, настоящей физической любовью, а не этим разочаровывающим глупым обжиманием с поцелуями, после которого оба не испытывали ничего, кроме жгучего стыда, то они не цапались бы, как кошка с собакой, — он был в этом абсолютно уверен. Но он никак не мог заставить себя пойти дальше. Такие желания нужно прятать подальше, и им по-прежнему придется лгать друг другу, таиться где-нибудь в укромном месте, словно они преступники. Он давно уже все обдумал. Или это будет настоящий, доведенный до совершенства секс, или его не будет вообще.

Портье отеля распахнул перед ними двери апартаментов. С балкона открывался чудный вид на Средиземное море. В воздухе пахло жасмином и тимьяном. Двое бронзовых от загара молодых людей — мужчина и женщина — равнодушно оглядели номер, бросая нетерпеливые взгляды на море. Рассыльные в униформе внесли в комнату множество их кожаных чемоданов, расставили их по всем комнатам.

— Ca vous pleut? [39] — спросил портье.

— Cava! [40] — ответил бронзовый молодой человек.

— Mersi, man sieul [41] . — Портье, пятясь задом, вышел из номера.

Двое бронзовых от загара молодых людей, мужчина и женщина, вышли на балкон, чтобы полюбоваться морем. Они целовались на фоне небесной голубизны. Запах жасмина и тимьяна стал ядренее.

Или…

Это всего лишь маленькая лесная избушка, утопающая в глубоком снегу. За ней возвышались горы. Весело смеясь, двое бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, вошли, стряхивая с себя налипший снег. В камине гудел огонь. Снежное покрывало укутало все вокруг чуть ли не до окон избушки. Они здесь были совершенно одни, одни во всем мире. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, медленно опустились на пол перед полыхающим пламенем.

Или…

Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, шли по красному ковру по перрону. Поезд на Чикаго — «Двадцатый век» — пыхтел, весь сияя, на рельсах. Двое молодых людей, мужчина и женщина, прошли мимо кондуктора в белом халате, поднялись по лесенке в вагон. Отдельное купе было сплошь уставлено цветами. Чувствовался аромат роз. Двое молодых, бронзовых от загара людей, мужчина и женщина, улыбнулись друг другу и пошли по коридору к вагону-ресторану, чтобы там выпить.

Или…

Рудольф надрывно закашлял под дождем. Он повернул на свою Вандерхоф-стрит. По-моему, я слишком много насмотрелся кинофильмов.

Через решетку перед пекарней из подвала пробивался свет. Вечный огонь. А Аксель Джордах, этот Неизвестный солдат! Если отец умрет, подумал Рудольф, кто-нибудь выключит за него свет в подвале?

Рудольф колебался, не зная, что делать. Вертел ключ от дома в руке. После того вечера, когда его мать произнесла свою безумную речь по поводу тридцати тысяч долларов, ему было жалко отца. Отец ходил по дому медленно, тихо и осторожно, словно человек, только вышедший из госпиталя после серьезной операции, словно человек, почувствовавший на своем плече предостерегающее, холодное прикосновение смерти. Аксель Джордах всегда казался Рудольфу сильным человеком, очень сильным. Голос громкий, движения резкие, небрежные. Теперь Рудольфа пугали его неуверенные, замедленные жесты, его долгое молчание, он нарочито медленно, словно извиняясь за создаваемый им шум, беззвучно разворачивал газету или готовил себе кофе. Рудольфу казалось, что отец готовит себя к смерти. Стоя в темном коридоре, взявшись одной рукой за лестничные перила, Рудольф впервые за всю свою жизнь спрашивал себя: любит ли он отца?

Он подошел к двери в пекарню, открыл ее своим ключом, прошел в заднюю комнату и спустился в подвал.

Отец ничего не делал. Просто сидел на скамье, уставившись вперед, в жаркую печь. Бутылка виски стояла рядом на полу, у его ног. Кошка съежилась в углу.

— Хелло, пап.

Отец, медленно повернув к нему голову, кивнул.

— Я пришел узнать, не нужно ли тебе помочь?

— Нет, не нужно. — Он поднял скользкую от потных рук бутылку, поднес ее к губам, сделал небольшой глоток. Виски обожгло ему рот и горло.