Барбара Абель - Невинность палачей

– Он женат?

– Вряд ли он носит кольцо на безымянном пальце из кокетства.

– Такие, как он, в постели иногда демонстрируют настоящие чудеса.

– И это Дед Мороз приносит детям подарки… Думай что хочешь, дорогая. Мы все равно не сможем проверить.

– Ты в этом уверена?

Слова вырвались сами собой, она ни о чем таком даже не думала.

Мириам бросает в ее сторону насмешливый взгляд.

– Рассчитываешь спросить у его жены?

Софи не дает себе труда ответить. Ее взгляд и так достаточно красноречив.

– Ничего у тебя не выйдет! – заявляет коллега. – Такие, как он, НИКОГДА не идут против правил.

– Зато между ног у него то же самое, что и у ОСТАЛЬНЫХ.

Мириам какое-то время молчит, потом лукаво усмехается и кивает.

– Даю тебе две недели.

– Месяц!

– Если тебе нужен месяц, чтобы загарпунить этого типа, то не такая уж ты конфетка!

– Три недели.

– Согласна. Три недели и ни днем больше.

– По рукам!

С самого начала драмы у Жермен Дэтти не получается воспринимать происходящее трагически. По крайней мере пока не застрелили грабителя. Хотя… Она не может отделаться от мысли, что не было момента, когда кто-то по-настоящему хотел кого-то убить.

Ее домашняя помощница умерла от сердечной недостаточности. У нее было слабое сердце, и оно не выдержало.

Грабителя пристрелил такой же юный придурок, как и он сам. Но разве в этом случае можно говорить о намеренном убийстве? Жермен Дэтти в этом сомневается. Пистолет с настоящими пулями попадает в руки подростка, который днями играет в свои компьютерные игры, – это должно было закончиться плохо. И подтверждение тому – ремарка его матери: «Тео, это не компьютерная игра!»

Этот мальчик – копия ее соседа напротив, она регулярно за ним наблюдает. Все мозги ушли в джойстик. Приключения – исключительно на диване. Жизнь – на экране компьютера или телефона.

Однако приходится признать, что с тех пор, как мать взялась запугивать их пистолетом и выстрелила кассиру в колено, положение стало серьезным. А Жермен этого не выносит – когда все становится серьезно. Это ее раздражает. Она слишком стара для таких глупостей. У нее не хватает терпения. И проблемные отношения в семействе Вы-все-у-меня-получите! (так она про себя их окрестила) – этого юного кретина, считающего себя властелином мира, и его матери, целиком отдающейся роли, которая ей не по силам, – ее совершенно не интересуют. Воспитание – оно как этикетка на продовольственном товаре: всегда указан срок годности. И когда он истек, продукт начинает дурно пахнуть. Воняет, как сегодня принято выражаться. Срок действия истек – и все, ваш билет недействителен…

Вот почему уже несколько минут Жермен молчит, хотя ей есть что сказать. Не хочется стать следующей жертвой судьбы, несчастливого случая, рокового стечения событий. А вот вернуться в родные пенаты, и по возможности с головой, руками и ногами на своем месте, – это ее вполне устроит.

Когда Алин Верду снова появляется в зале, Жермен Дэтти по ее взгляду понимает, что женщина прекрасно знает, что делает. Движения Алин энергичны и уверены. Жесты – точны, намерения представляются ясными. Сперва она подходит к кассиру и быстро, по минимуму, обрабатывает его рану: накладывает жгут, чтобы остановилось кровотечение, дезинфицирует, накладывает повязку и перевязывает колено бинтами, взятыми из аптечки в комнате отдыха. Гийом стонет, корчится от боли, шумно демонстрирует свои страдания, но Алин остается ко всему этому безучастна.

– Можете встать? – закончив, спрашивает она.

Гийом мотает головой. Он белый как простыня и вот-вот потеряет сознание. Алин берет инвалидное кресло Жермен, подкатывает его к кассиру и ставит так, чтобы оно оказалось у раненого юноши за спиной. Потом приказным тоном заявляет, что он должен помочь ей усадить себя в кресло. Хватает его под мышки, набирает в грудь побольше воздуха и поднимает, в то время как Гийом опирается о подлокотники.

Увозит его вглубь магазина. Через несколько секунд Жермен Дэтти слышит, как Алин возится, исторгает ругательство и просит сына помочь. Даже не разбирая слов, по тональности их голосов пожилая дама догадывается, что проблема в ее кресле. Гийом стонет, начинает просить, чтобы ему не делали больно.

Потом – тишина, наверное, еще более давящая, чем жалобы и плач кассира. Тома Пессен, Софи Шене и Леа Фронсак вопрошают друг друга взглядом, шепотом озвучивают вопросы, на которые никто не в состоянии ответить, изобретают гипотезы, не слишком оптимистичные, и те повисают в неопределенности относительно участи, им уготованной.