Джонатан Франзен - Свобода

– И знаешь что? – спрашивала Конни в конце.

– Что?

– Ты так никогда не говоришь. Ты действительно умнее остальных, поэтому тебе нет нужды называть их идиотами.

Джоуи неловко было слышать подобные комплименты. Во-первых, от подобных сравнений попахивало соревнованием, словно он был пешкой или призом в бесконечной борьбе матери и дочери. И хотя, переехав к Монаганам, Джоуи действительно пересмотрел многие свои убеждения, прежде ему пришлось объявить идиотами всех, в особенности свою мать, которая казалась ему неиссякаемым источником глупости. А теперь Конни заявляла, что люди жалуются на тупость остальных только по своей собственной тупости.

На самом деле мать глупела только в отношениях с Джоуи. Конечно, с ее стороны глупо было так не любить Тупака, чьи лучшие песни Джоуи считал гениальными, или открыто презирать сериал “Женаты, с детьми”, который был намеренно, гениально глуп. Но она не нападала бы на “Женаты, с детьми”, если бы Джоуи не был готов сотни раз его пересматривать, она никогда не опустилась бы до того, чтобы так грубо пародировать Тупака, если бы Джоуи его не обожал. Корень ее глупости лежал в желании сохранить близкую дружбу с Джоуи, привлекать и развлекать его больше, чем телевизор или bona fide [72]гениальный рэпер. В этом-то и была гниль: она соревновалась .

Со временем он настолько устал, что попытался донести до нее, что больше не хочет быть ее лучшим дружочком. Это решение не было сознательным – скорее это был побочный продукт досады на занудную сестру, которую так легко было привести в ужас и ярость, пригласив домой кучу друзей и на-дравшись с ними виски, пока родители ухаживали за больной бабушкой в Гранд-Рэпидс. На следующую ночь он старался трахать Конни с особенным шумом, оперевшись на стену, отделявшую его спальню от спальни Джессики: ей пришлось включить на полную громкость своих омерзительных Belle and Sebastian [73], а после полуночи заколотить в запертую дверь его спальни побелевшими костяшками.

– Блин, Джоуи, немедленно прекрати! Сейчас же! Ты меня слышишь?

– Да я тебе тут одолжение делаю!

– Что?!

– Тебе же хочется на меня донести? Пожалуйста, вперед!

– Я сейчас же звоню отцу!

– Давай! Ты что, не слышала? Я же сказал, что делаю тебе одолжение!

– Ты, наглый маленький блядун! Я пошла звонить отцу! – пока Конни, совершенно голая, с покрасневшими сосками и губами, сидела не дыша и смотрела на Джоуи со смесью ужаса, восторга, преданности и наслаждения во взгляде, который помог ему ясно осознать – как ничто другое до и очень немногое впоследствии, – что быть его девушкой и соучастницей было для нее в миллион раз важнее любых правил и законов.

Он не предполагал, что бабушка умрет на той же неделе – она не была такой уж старой. Плюнув, можно сказать, в колодец накануне ее смерти, он автоматически поставил себя в невыгодное положение. Невыгодное настолько, что на него даже никто не кричал. На похоронах в Хиббинге родители просто отвернулись от него, предоставив ему в одиночестве вариться в собственном чувстве вины, в то время как остальные родственники сплотились перед лицом горя, которое ему нужно было переживать вместе с ними. Кроме Дороти, у него не было ни бабушек, ни дедушек. Один эпизод поразил его в раннем детстве: она дала ему подержать свою искалеченную руку, и вдруг он понял, что это по-прежнему человеческая рука и в ней нет ничего страшного. После этого он никогда не отказывался порадовать ее во время ее приездов. Она была, возможно, единственным человеком, по отношению к которому Джоуи всегда был стопроцентно хорошим. И вдруг она умерла.

За похоронами последовало несколько недель передышки, несколько недель долгожданного охлаждения со стороны матери, но постепенно она вновь к нему прилипла. Его откровенность насчет Конни послужила для нее предлогом, чтобы излить ему душу. Мать попыталась сделать его своим Доверенным Лицом, и это оказалось еще хуже, чем быть ее маленьким дружочком. Это был хитрый и беспроигрышный ход. Все началось с того, что как-то раз она уселась на его кровать и принялась рассказывать, как в колледже ее преследовала помешанная наркоманка, которую она тем не менее любила, а его папа – не одобрял.

– Мне хотелось кому-нибудь рассказать, но с папой я говорить не хочу. Я вчера заехала забрать новые права, и она стояла передо мной в очереди. Я не видела ее с той ночи, как повредила колено. Двадцать лет с лишним. Она страшно располнела, но я узнала ее. И я так испугалась. Поняла, что чувствую себя виноватой.