Джонатан Коу - Номер 11

Некоторые дома еще пустыннее. В них нет ни мебели, ни штор на окнах, ни картин на стенах. Они всегда погружены во тьму. Зимой, когда я возвращаюсь из парка или с кладбища, чтобы вернуть в хозяйский дом собаку, последнюю в моем расписании, тишина и темнота на улицах порой пугают меня. Будто страшная чума обрушилась на Лондон и людям пришлось покинуть город, но никто мне об этом не сказал. Однажды я шла из парка вместе с Джейн, и она объяснила мне, что люди — богатые люди — покупают дома в Челси, но не въезжают в них, а настороженно следят, как их недвижимость обрастает деньгами, словно затонувший корабль моллюсками.

— Подумать только, — говорила Джейн, — такой дом стоит около тридцати пяти миллионов фунтов. Ежегодно его стоимость возрастает на десять процентов — то есть на три с половиной миллиона. Это семьдесят тысяч фунтов в неделю. Десять тысяч в день. Просто купи его — и пусть себе стоит, и больше тебе не о чем беспокоиться в этой жизни. Люди, что владеют вон тем домом (она указала на белый оштукатуренный особняк на противоположной стороне улицы), стали на десять тысяч богаче, чем были, когда мы проходили здесь утром.

От Джейн я всегда узнаю что-нибудь новое. Иногда то, что она рассказывает, вызывает у меня уважение, хотя и невольное, к людям, которые много лучше меня понимают, как приобретать и приумножать свое состояние. Но чаще мне вспоминается один знаменитый румын, что высасывал кровь из своих жертв, и мне кажется, что деньги исподтишка высасывают жизнь из этого великого города.

Рэйчел постояла, отдыхая, согнув руки в локтях и слушая, как шумит ветер в ветвях сливы. Это был один из ее самых любимых звуков в целом мире.

Здесь было тихо этим ясным сентябрьским днем. Ветви шелестели под порывами ветра, хотя и были нагружены плодами. Хороший урожай в этом году. «Небывалый урожай» — так, кажется, обычно говорят? Сливы поспели, их пурпурно-розовая кожица стала бархатисто-матовой, словно ее напудрили. Всего за десять минут Рэйчел наполнила корзину на три четверти.

Сбор слив превратился в ритуал, в семейную традицию. В середине сентября Рэйчел приезжала на несколько дней в Беверли к бабушке и дедушке, и наступал день, когда она вытаскивала из гаража старую деревянную лестницу, прислоняла ее к самой толстой ветке дерева и, поднимаясь по перекладинам, срывала созревшие плоды — дедушке и бабушке на это уже не хватало ни сил, ни ловкости. Предыдущие три года сбор урожая в Беверли служил прелюдией к началу семестра в Оксфорде, но оксфордские деньки остались позади. Рэйчел закончила учебу, получила диплом, и перед ней замаячило смутное, пока ничего не обещающее будущее, отягощенное в придачу внушительными долгами. Последние три месяца она жила с матерью в Лидсе, откликалась на объявления «требуется…» и рассылала резюме. Толку до сих пор не было ни малейшего, хотя кое-какие частные лондонские агентства по найму преподавательского состава взяли ее на заметку. И наверняка ей найдут работу, надеялась Рэйчел. Пока же делать ей было нечего, кроме как продолжать поиски.

Она съела сливу, выплюнула косточку и передвинула лестницу к другой ветке, смотревшей прямо на дом. Отсюда она доберется до самой макушки. Забравшись на лестницу, Рэйчел увидела сад как на ладони, а немного выше — окно спальни бабушки и дедушки. Ба сидела на кровати с газетой, разложенной на коленях, — «Телеграф», надо полагать, — но не читала. Голова ее была откинута назад, рот полуоткрыт, и сперва Рэйчел подумала, что она спит, но ошиблась: спустя минуту бабушка поднялась, отхлебнула из чайной кружки, стоявшей на тумбочке, и устало огляделась вокруг. Лицо у нее было бледным и обеспокоенным. Дед уже неделю болел, его мучили спазмы желудка, рвота и диарея. Оба списывали симптомы на «несварение» и поначалу не слишком волновались, но этим утром у деда появилась кровь в стуле, и когда бабушка с Рэйчел позвонили врачу, та настоятельно порекомендовала отвезти деда в больницу. Не мешкая, его положили в палату и днем должны были обследовать. «Какое-то уж очень злющее несварение», — твердила ба, и Рэйчел хотелось ей верить, очень хотелось верить, что ничего плохого с дедушкой не случится, и все же…

Чувство, что она испытывала, было недостаточно сильным, чтобы назвать его «предвидением». И даже недостаточно сильным, чтобы назвать его просто «чувством». Но в шелесте ветвей Рэйчел чудился тишайший, едва уловимый шепот, предвещающий событие исключительной важности. Все было совсем не так, как одиннадцать лет назад, в день, когда погиб Дэвид Келли. Тогда на нее повеяло холодом. Несмотря на юный возраст, она сознавала не только бесповоротность той смерти, но и ее трагизм, и безвременность. Сейчас же то, что ветер пытался до нее донести, — и не обязательно весть о смерти, в это она пока отказывалась верить — было менее потрясшим ее, менее неожиданным, но оттого еще более печальным. В этом шепоте угадывалось тихое смирение перед неизбежностью. Такой же неизбежностью, как смена времен года и россыпь сочных плодов на сливе к исходу каждого лета.