Ивайло Петров - Облава на волков

— Собрание состоится, но без тебя. Товарищи тебя боятся, потому что ты крутишь роман с дочерью Петра Пашова.

И это было неправдой. Я был уверен, что никто из коммунистов ничего подобного ему не говорил, разве что он сам кому-то внушил это, чтобы иметь против меня лишний козырь. В действительности он пришел, чтобы еще раз обсудить доклад, или случайно проходил по улице, увидел Нушу и решил воспользоваться случаем, чтобы поставить меня на место или по крайней мере припугнуть.

— Раз ты не допускаешь меня на собрание, настаивать не буду.

Что еще я мог ему сказать?

— Ясное дело, предпочитаешь остаться со своей красоткой. Не я, а товарищи не хотят, чтобы ты приходил, боятся, как бы ты не выдал их Пашову. Фашисты сейчас озверели, они видят, что конец их близок, и убивают без суда, по одному доносу. Люди понимают, что ты метишь к нему в зятья, и боятся, как бы ты не проговорился ему о наших делах, а он выдаст нас полиции. Все знают, что он предатель, и считают, что, если бы в нашем краю были партизаны, его бы уже ликвидировали. С ним все равно рассчитаются, но кто может гарантировать, что до тех пор он будет молчать? И ты не можешь гарантировать. — Стоян шептал, но шепот его был так зловеще громок и так болезненно отзывался в моем мозгу, что мне казалось, будто он разносится по всему селу. — А может, и промолчит, чтобы шкуру свою спасти, для того ведь и с нами породниться хочет. Надеется, что мы покроем его предательство. Скажи-ка, эта барышня знает, что у тебя туберкулез?

— Конечно, знает.

— Вот это я и хотел от тебя услышать, милый мой братец, именно это! — сказал Стоян, и сатанинская улыбка исказила его лицо, горевшее как в лихорадке. — Ты был мне учителем, если я что-то знаю на этом свете, то знаю от тебя. За это самая моя сердечная братская признательность ныне и присно и во веки веков, как говорят попы. Учить тебя я не смею, но скажи мне, только одно мне скажи, какая девушка захочет связать свою судьбу с больным человеком? И зачем, и на сколько? Думаешь, твоя Нуша не знает про гнусные делишки своего отца? Не просто знает, а получила самые подробные инструкции, как тебя заарканить. Если ты выздоровеешь, то не раньше чем через полтора года, так ведь врачи говорят? Война окончится через несколько месяцев, не позже, мы начнем строить новую жизнь, а такие, как Петр Пашов, будут жить-поживать в свое удовольствие. Я не удивлюсь, если и заслуги какие-нибудь себе припишут. Как же, у него сын — коммунист! А если коммунист, то где он? И если он такой уж коммунист-раскоммунист, каким ты его выставляешь, какие власти могли дать ему заграничный паспорт и зачем? Так что если ты не выздоровеешь… я хочу сказать… Извини, я говорю с тобой последний раз и должен сказать тебе все, абсолютно все. Если ты не выздоровеешь, это будет не раньше, чем через полтора года, и Пашовы опять-таки в выигрыше… Я хочу сказать, что, если ты умрешь, ты умрешь из-за этой женщины, ведь ты же из-за нее не поехал лечиться и остался в этой клоаке. Скажем, вы все-таки поженитесь и заживете одной семьей, что тогда скажут люди? Кралевы, скажут, с коих пор толкуют о классовой борьбе, а породнились с дочкой богача, да еще ихнего идейного врага и предателя. Как ты людям в глаза посмотришь? На все, чего мы добились за столько лет, наплюешь ради какой-то юбки, отдашь на поругание свои идеи и честь коммуниста. Иди, иди к Петру Пашову, предупреди его, чтоб берегся, а нас пусть тем временем прихлопнут. А может, ты уже и выдал ему наши тайны…

Стоян был в истерике и наговорил намного больше, чем я теперь могу вспомнить, говорил он все так же лихорадочно и несвязно, повторяя одно и то же, просил, угрожал, предвещал мне позорную судьбу изменника. Когда он наконец ушел, я подобрал в кустах медвежонка и вернулся во двор, но Нуши там не было. Может, она слышала, что говорит мой брат, и убежала навсегда, или просто, уходя, не решилась меня окликнуть? Я ушел в свою комнату и не выходил оттуда два дня и две ночи. Я лежал, пытался читать, размышлял. Это были едва ли не самые тяжкие в моей жизни дни. При одной мысли, что я никогда больше не увижу Нушу, сердце мое разрывалось от боли, но я понимал, что не должен больше с ней встречаться. Я не смел назвать ей настоящую причину нашей разлуки, потому что ее отец мог этим воспользоваться. Когда я думал о нем и о его сыне, я всегда убеждал себя, что не должен быть пристрастным. Я собирался стать адвокатом или судьей и знал, что судить себя и других я обязан с закрытыми глазами. Я знал, что каждый человек в большей или меньшей степени поддается внушению, и напрягал всю свою волю, чтобы сохранить беспристрастность. Еще в гимназии учитель психологии проводил опыты, чтобы показать нам силу внушения. Как-то он дал нам понюхать пробирку с какой-то жидкостью. Тридцать человек — тридцать разных запахов. А в пробирке была чистая вода.