Ивайло Петров - Облава на волков

С тех пор перед моим мысленным взором встал другой облик Анания — юного солдата с римским носом и скуластым лицом, который теперь, в свои сорок лет, не примирился с несчастьем и сумел зажить осмысленной трудовой жизнью. Как произошло со мной это маленькое чудо, в силу самовнушения ли или жгучего сострадания, я и до сих пор не могу себе объяснить. Но я действительно сумел подчинить себя зрительному и духовному обману, заменить реальный физический облик Анания его внутренним обликом и начать общаться с ним как со всяким другим человеком. В тот день он остался дома отдохнуть или сделать что-то по хозяйству, но до трех часов не показывался во дворе, может быть потому, что и я сидел дома. На вечер было назначено собрание коммунистов и членов Отечественного фронта. Состояться оно должно было в лесу, а мне было поручено сделать доклад о текущем моменте. Советская Армия подошла к границам Румынии, и мы уже получили инструкцию готовиться к захвату власти. Я успел набросать доклад, когда услышал, что Ананий выходит из своей комнаты. Вышел и я и встретил его на террасе. Он на миг оторопел и хотел было спуститься по лестнице, но я преградил ему путь.

— Послушай, Ананий, — сказал я, — мы уже скоро месяц как живем вместе, а еще двух слов друг другу не сказали.

Он подошел к перилам и повернулся ко мне боком.

— Раоты ного, кажный день в поле…

Мы разговаривали о жатве и о многом другом, говорили и о войне, потому что Ананий поинтересовался, докуда дошли русские. Мы стояли рядом, но каждый раз, когда я обращался к нему, он отворачивался, чтобы я не видел его лица. Я чувствовал его напряжение, слышал его неровное дыхание, то и дело он ощупывал концы платка, проверяя, хорошо ли они заткнуты под шапку, и пальцы его дрожали. В таком положении застала нас Нуша. Она прошла садовой калиткой и неожиданно показалась из-за дома. Первым ее увидел Ананий, постоянно смотревший в ту сторону, тронул меня рукой и скрылся в своей комнате.

— Видите, как я вас нашла, — говорила Нуша, одной рукой ведя велосипед; в другой руке у нее была какая-то картонная коробка. — Раз вы не пришли к нам, я пришла к вам. Как в истории с Магометом и горой.

— Прошу прощения, я ничего не обещал, — сказал я, спускаясь к ней во двор.

— Не обещали, но и не отказывали. А вот вам и подарок, держите! — Пока я развязывал бечевку, Нуша улыбалась так, как будто сделала что-то негожее, но ждет снисхождения. — Только обещайте, что не будете надо мной смеяться!

Господи, смеяться над ней! Я и сейчас волнуюсь, вспоминая про тот подарок. В коробке лежал темно-коричневый лохматый медвежонок с черными глазками и голубым бантом на шее. Конечно, я был взволнован и разнежен, как всегда в ее присутствии, и, наверное, напрасно придавал этому подарку значение символа, но тогда я подумал, что, вручая мне медвежонка, она дарит мне чистоту своего детства. А она — и это было особенно трогательно — не думала об этом, смотрела на меня своими ласковыми ореховыми глазами и говорила, что папа купил ей этого медвежонка, когда ей было восемь лет, она играла с ним до недавнего времени, а теперь ей «почему-то» захотелось мне его подарить. Эта шутка меня не обидит, правда ведь?

Стоян внезапно появился под вечер, когда мы сидели в глубине двора. Он не подошел к нам, а позвал меня от калитки и тут же скрылся за плетнем, давая понять, что не желает встречаться с Нушей. Никогда раньше я не чувствовал себя таким жалким и виноватым, словно меня поймали на месте преступления. Я никогда не обещал Стояну, что не буду встречаться с Нушей, и тем не менее ощущал свою вину. И не только перед ним, но и перед самим собой. Именно эта страшная мысль пронзила меня — я испытываю вину перед самим собой за то, что люблю Нушу! Почему? — спросил я себя и не сумел ответить. Я не думал об этом прежде, да и нервы у меня были натянуты до предела, я едва владел собой. На ватных ногах я пересек двор и вышел на улицу. Стоян был в каком-то тихом исступлении. Нос его побелел, мне показалось, что и вокруг рта у него проступило белое пятно и это пятно улыбается… Вдоль ограды росли бузина и полынь, и их тяжелый удушливый запах навевал ощущение скорби и пустоты. А Стоян улыбался побелевшими губами и, сощурившись, неумолимо пронизывал меня взглядом.

— Сегодняшнее собрание отменяется.

В обед мы обсуждали мой доклад пункт за пунктом, да и вообще отменить собрание было невозможно. Люди были разбросаны по полям, и их нельзя было оповестить. Я понял, что он меня обманывает, и сказал ему это. Он потянулся ко мне и взял медвежонка, которого я все еще держал в руках. Повертев, он осмотрел его со всех сторон и жестом омерзения закинул в бузину.