Ивайло Петров - Облава на волков

Потому ли, что нам предстояло расстаться — временно или навсегда, но мне казалось, что никогда еще она не была так прелестна. На ней была ярко-синяя блузка в белый горошек и светлая юбка, коротко подстриженные волосы растрепались, как у озорного мальчишки, загорелое лицо светилось каким-то внутренним светом. Пока она рассказывала мне свой сон, я обдумывал, как отправить ее обратно, и сознавал, что это выше моих сил. Да, думал я, ее сон верно подсказал ей мое состояние — я действительно погрузился в «красную бездну» любви и изнемогаю там, оплакивая свое попранное достоинство. Если окажется, что она — подставное лицо и, как утверждает мой брат, пытается с помощью любовной игры спасти своего брата и отца от народного возмездия, то я буду заслуживать возмездия еще более тяжкого. Так что даже если она несознательно играет какую-то роль и искренне меня любит, мне надо порвать с ней связь, пока не выяснится положение ее отца. Несколько дней назад московское радио сообщило, что войска Третьего Украинского фронта окружили немецкие группировки в районе Ясс — Кишинева. Как бы ни развивались военные действия, самое позднее через месяц Советская Армия будет у нас, а за это время судьба Нушиного отца так или иначе определится. К тому же я решил тайно связаться с ним и сообщить ему, что его обвиняют в предательстве. Если он действительно предатель, он примет какие-то меры предосторожности, и это будет доказательством его вины.

Солнце уже заходило, и на село опускалась предвечерняя, усталая от жары и труда августовская тишина, настоянная на благоухании спелых плодов и обмолоченной соломы, вбирающая в себя ближние и дальние шумы. На дальнем конце села глухо рокотала молотилка, над дворами и садами плыло легкое, золотистое облако соломенной пыли, над трубами медленно и торжественно поднимался сначала густо-белый, а потом эфирно-голубой, точно из курительной трубки, дым, со стороны полей доносился стук телег, в густой, испепеленной зноем листве плодовых деревьев сварливо перекликались воробьи. И все это, и шумы, и запахи, сливалось в один утомленный вздох рабочего дня, который через час сядет к накрытому столу, а потом погрузится в короткий, глубокий и сладостный летний сон. Смежит ли сон и мои глаза, или я буду лежать в постели с книгой, или бродить до утра по саду и полю, как это уже бывало не раз в последние недели? Целыми ночами я обдумывал, как мне быть с Нушей и ее отцом, теперь пришло время действовать, а у меня не было ни смелости, ни желания что-либо предпринимать. Не будет ли это глумлением над собственным сердцем, над Нушиной невинностью и даже над природой, замершей в этот прекрасный миг созерцания, если я объявлю Нуше о разлуке, против которой бунтует все мое существо?

Может быть, все кончилось бы между нами тут же на дороге, если бы со стороны поля не показался Ананий. Он все еще стеснялся меня, а когда увидел Нушу, на миг остановил телегу, а потом свернул, чтобы въехать во двор через другие ворота. Я попросил Нушу поскорее зайти в дом, чтобы дать ему возможность спокойно заняться своим делом. До этого мы с Нушей встречались во дворе или в поле, и Нуша в первый раз входила в мою комнату. Убранство ее — если можно было говорить о каком-то убранстве, — было более чем скромным: на глиняном полу пестрый лоскутный половик, стол, несколько стульев, кровать и две длинные полки с книгами, сколоченные на скорую руку Ананием, когда я поселился у него.

— Как много у тебя книг! И у брата много, но не так, — сказала Нуша. Она разглядывала их, склонив голову набок, чтобы читать заголовки. — Ах, вот и «Анна Каренина»! Я еще несколько лет назад хотела прочесть, но Лекси сказал, что я до нее не доросла, и спрятал книгу. Дай мне почитать, пожалуйста. Я через несколько дней верну. Можно, я ее посмотрю?

— Конечно. Да ты лучше сядь.

Нуша взяла книгу, села к столу и стала ее перелистывать.

Настало время сказать ей о предстоящей разлуке.

— Нуша, позавчера я был в городе у врача, и он настаивает на том, чтобы я поехал в какой-нибудь горный санаторий. Иначе болезнь может осложниться, откроются новые каверны. Если же я не попаду в санаторий, все равно я должен жить в полном уединении, ни с кем не встречаться. Ты, наверное, знаешь, здешние сельчане, если кто заболеет туберкулезом, строят в лесу шалаш и живут там одни. Не исключено, что и мне придется перебраться в лес.

Словно подтверждая мои слова, спазм сжал мне грудь, я едва успел достать из кармана металлическую коробочку, повернулся к Нуше спиной и сплюнул мокроту. Когда после приступа кашля я пришел в себя и снова повернулся к Нуше, она стояла у стола и смотрела на меня неподвижным, блестящим взглядом. Загар на ее лице превратился в коричневатую бледность, рука замерла на книге. Вечер прохладными волнами вливался в окно вместе с угасающим нежным заревом заката, во дворе вдоль ограды оседали сизые клубы сумерек, предметы теряли очертания и цвета и сливались в темные пятна.