Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

После этой заповеди Гильермо дотрагивается до моего солнечного сплетения рукой с растопыренными пальцами.

– То, что спит в сердце, спит и в камне, поняла?

А потом удостаивает меня последней заповеди.

Следует заново творить мир.

Мне очень хотелось бы сделать именно это, хотя представления не имею, как этой цели можно достичь резьбой по камню.

После нескольких часов тренировок – я оказываюсь поразительно неспособна в этом деле – я возвращаюсь домой, у меня болят мышцы запястий, большие пальцы все в синяках от неудачных ударов молотком, а асбестовый пневмокониоз уже распространяется по легким несмотря на то, что на мне была маска. Я открываю сумку, и из нее на меня смотрят три больших круглых апельсина. На миг я без ума влюблена в Оскара, но потом вспоминаю Софию.

Какая двуличность! Нет, правда, что за говноед, как сказал бы Ноа, когда еще был собой.

Не сомневаюсь, что и Софии он говорил, что ее ему мать напророчила.

Я вообще уверена, что его мать даже не умерла.

Я уношу апельсины на кухню и выжимаю из них сок.

После массового апельсинового убийства я возвращаюсь к себе в надежде немного пошить и застаю Ноа возле брошенной на полу сумки, он листает альбом, который только недавно был надежно там спрятан. Это что, мгновенная вселенская расплата за то, что я рылась в бумагах Гильермо?

– Ноа? Ты что делаешь?

Он подскакивает и вскрикивает:

– Ой! Привет! Ничего! – Он кладет руки на пояс, потом быстро прячет в карманы, потом снова достает и кладет на пояс. – Я просто… ничего. Извини. – Брат чересчур громко смеется, потом хлопает руками.

– Зачем ты рылся в моих вещах?

– Не рылся. – Он снова смеется, хотя, скорее, ржет как конь. – Ну, то есть, наверное, рылся. – И он смотрит в окно, словно планируя в него выпрыгнуть.

– И зачем? – продолжаю я, сама слегка хихикая – брат уже давно не вел себя как психбольной со справкой.

Он улыбается, словно я это вслух сказала. И от этого у меня внутри происходит нечто чудесное.

– Наверное, хотел посмотреть, над чем ты работаешь.

– Правда? – Я удивлена.

– Ага, – говорит Ноа, переминаясь с ноги на ногу. – Да.

– Ладно. – Мой голос звучит пылко.

Брат показывает на альбом:

– Видел наброски мамы. Ты будешь делать скульптуру?

– Ага, – отвечаю я, жутко обрадовавшись его любопытству и совсем не разозлившись, что брат заглядывал в альбом – сколько раз я смотрела на его рисунки? – Но эти эскизы совершенно недоработаны. Я только вчера вечером начала.

– Глина? – интересуется он.

Меня вдруг охватывает мощный порыв из серии «да как ты смеешь обсуждать работу с ним», но мы так давно не говорили по душам ни на какую тему, что я не могу удержаться.

– Нет, из камня, – делюсь я. – Мрамор, гранит, не знаю еще. Я теперь работаю с совершенно обалденным скульптором. Ноа, он такой классный. – Я подхожу и поднимаю с пола альбом. И раскрываю его перед нами на самой завершенной работе, вид спереди. – Хотела попробовать сделать реалистично. А не одни округлости, как обычно. Хочу, чтобы она была изящная, как тростинка, но в то же время полна буйства, ну, ты помнишь, как в жизни. Хочу, чтобы люди увидели, как ветер трепал ей волосы, одежду – да, непременно сделаю развевающееся платье, хотя это поймем только мы. Я надеюсь, может помнишь, как она по утрам стояла на… – Я смолкаю, увидев, что брат достал из кармана телефон. Наверное, он завибрировал.

– Привет, чувак, – здоровается Ноа и начинает что-то говорить о каком-то забеге, какой-то дистанции и прочей спортивной ерунде. Он лицом просит у меня извинения, как будто сообщая, что разговор будет долгим, и выходит из комнаты.

Я крадусь на цыпочках к двери, чтобы послушать, как он разговаривает с другом. Иногда, когда к нему приходит Хезер, я стою под дверью и слушаю, как они сплетничают, смеются, дурачатся. Несколько раз по выходным я сидела у входной двери и читала, надеясь, что они позовут меня с собой в зоопарк или на вылазку за блинами после пробежки, но такого не случилось ни разу.

В коридоре Ноа прекращает разговор на середине предложения и убирает телефон в карман. Погодите. Значит, он лишь сделал вид, что ему позвонили, чтобы от меня сбежать? Чтобы я заткнулась? У меня сжимается горло.

Отношения у нас никогда не наладятся. Никогда уже не будет прежнего «мы».

Я подхожу к окну, убираю жалюзи, смотрю на океан.

С презрением.

В серфинге бывают такие моменты, когда оседлаешь волну, а потом чувствуешь, что она проваливается под тобой, и ты вдруг без предупреждения летишь с большой высоты лицом вниз.