Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Она вся блестит, словно сошла с картины Климта.

– Привет, дорогой, – говорит она Оскару с сильным акцентом.

Я не сомневаюсь, что точно так же разговаривал граф Дракула.

Она целует его в левую щеку, в правую, а потом прижимается к губам, и финал оказывается долгим. Очень, очень долгим и томным. Моя грудная клетка сплющивается.

А она все еще не отлепилась…

Друзья так не здороваются. Ни при каких обстоятельствах.

– Привет, – тепло говорит Оскар. Теперь по его губам размазана ее помада цвета маджента. Приходится прятать руки в карманы толстовки, чтобы они не потянулись его вытирать.

Беру обратно всю свою бредятину про Златовласку.

– София, это Бедж, новая ученица Гарсии из Института. – Значит, он все же думает, что я там учусь. И что я им ровесница. И достаточно хорошая художница, чтобы попасть в Институт.

Но я ничего не проясняю.

София протягивает мне руку.

– Я пришла выпить твою кровь, – говорит она с этим своим трансильванским акцентом, но, может, я просто неправильно разобрала, может, она сказала: «Ты, должно быть, очень хороший скульптор».

Я бормочу в ответ что-то невнятное, ощущая себя при этом шестнадцатилетним прокаженным троллем, который питается тьмой.

А она с этими пылающими волосами и ярко-розовым платьем – экзотическая орхидея. Разумеется, он ее любит. Они вместе экзотические орхидеи. И это идеально. Они вместе идеальны. Свитер соскользнул у нее с плеча, и я вижу, как из-под платья выбирается великолепная татуировка, она обвивает всю руку, красно-рыжий огнедышащий дракон. Оскар поправляет ей свитер натренированным движением. Меня накрывает темная волна ревности.

А как же его пророчество?

– Нам пора, – говорит она, берет его за руку, и через миг их уже нет.

Уверившись, что они вышли из здания, я бросаюсь со всех ног – слава богу, Гильермо еще не вернулся – по коридору к окну.

Они уже сидят на мотоцикле. София обхватывает его за талию, и я точно знаю, что она при этом чувствует и каков Оскар на ощупь, после того как рисовала его сегодня. Я представляю себе, как провожу рукой по его натянутым мышцам, задерживаясь на впадинках на животе, ощущаю ладонями тепло его кожи.

Я прижимаю руку к холодному стеклу. На самом деле.

Оскар резко заводит мотоцикл, поддает газу, и они уносятся вдаль по улице, ее рыжие волосы потрескивающим пламенем летят вслед за ними. Когда он словно камикадзе сворачивает за угол на скорости восемьсот километров в час, смертельно опасно прижавшись к земле, София вскидывает обе руки в воздух и вскрикивает от удовольствия.

Потому что она бесстрашная. В ее жизни есть место опасностям. Что самое худшее.

Вернувшись с унылыми мыслями в почтовую комнату, я замечаю, что одна из дверей распахнута, хотя я готова поклясться, что, когда я только что пробегала мимо нее, она была закрыта. Это ветер ее открыл? Или привидение? Я заглядываю и думаю, что вряд ли кто-то из моих хотел меня туда заманить, но как знать? Бабушка вообще двери не открывает.

– Мама? – шепчу я. Потом цитирую несколько строк из ее стихотворения в надежде, что она продолжит. Но не в этот раз.

Я открываю дверь пошире и вхожу. Когда-то это был кабинет. До того, как по нему прошел циклон. Я поспешно закрываю за собой дверь. Комната полна перевернутых книжных полок и книг. Всюду валяются бумаги, альбомы, блокноты – скинутые со стола и прочих поверхностей. Тут также много пепельниц с окурками, бутылка из-под текилы, осколки еще одной в углу. Видно, что по стене били кулаком, окно разбито. А в самом центре на полу лицом вниз лежит большой каменный ангел с переломанной спиной.

Комнату разнесли в порыве ярости. Может, даже в тот день, когда я пришла сюда впервые – мне же показалось, что тут проходят соревнования по метанию мебели. Я оглядываю физические свидетельства невменяемости Гильермо, какой бедой бы это ни было вызвано, и меня поочередно захлестывает то возбуждение, то страх. Понятно, что лезть не в свое дело нехорошо, но любопытство, как бывает частенько, быстро берет верх над совестью, – проблемы с самоконтролем – я наклоняюсь и внимательно изучаю разбросанные по полу бумаги: в основном это старые письма. Вот одно от учащейся художницы из Детройта, которая хочет с ним поработать. Еще одно написано от руки женщиной из Нью-Йорка, она обещает все, что угодно (подчеркнуто три раза), лишь бы он взял ее в ученицы – боже. Формуляры из галерей, предложение от музея сделать работу на заказ. Пресс-релизы с прошедших выставок. Я беру блокнот наподобие того, что он держит при себе, и листаю, может, он или что-то еще в этой комнате расскажет мне о том, что произошло. В альбоме оказывается куча зарисовок, списки и записи, но все на испанском. Может, это нужные материалы? Заметки о скульптурах? Мысли? Я с виноватым чувством бросаю блокнот в кучу, но, не сдержавшись, беру еще один, листаю, там все то же самое, но потом я натыкаюсь на страницу с английским текстом: