Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Пойду пройдусь, – объявил он мне, вышел через черный ход и оставил меня (Ноа был неизвестно где) и вернулся домой, только когда все разошлись. И на следующий день то же самое: – Пойду пройдусь. – И на следующий, и в последующие недели, месяцы и теперь уже годы, и все сообщают мне, что видели моего отца на Олд-майн-роуд, в двадцати пяти километрах от дома, или на Бандитском пляже, который еще дальше. А я воображаю, как его сбивают машины, уносят беспощадные волны, съедают горные львы. Воображаю, что он не возвращается. Я раньше подходила к нему, когда видела, что он собирается, напрашивалась с ним, на что папа всегда отвечал: «Милая, мне надо подумать наедине с собой».

И пока он думает, я все жду телефонного звонка с новостями о несчастье.

Так всегда говорят: Случилось несчастье.

Мама тогда ехала на встречу с папой. Они разошлись примерно за месяц до этого, он жил в отеле. Перед выходом она сказала Ноа, что попросит папу вернуться домой, чтобы мы снова жили всей семьей.

Но вместо этого она умерла.

Чтобы немного развеять это настроение, я обращаюсь к нему с вопросом:

– Пап, а есть такая болезнь, когда плоть затвердевает и несчастный больной оказывается заключен в собственном теле, как в каменной тюрьме? – Я почти уверена, что читала об этом в каком-то твоем журнале.

Они с Ноа переглядываются, потешаясь надо мной. Ох, Кларк Гейбл, ох.

– Джуд, это называется фибродисплазия, она бывает крайне редко. Просто невероятно редко.

– Да я и не предполагаю, что у меня это… – По крайней мере, в буквальном смысле. Я умалчиваю о том, что метафорически, наверное, это у нас семейное. Настоящие мы очень глубоко сокрыты в самозванцах. Папины медицинские журналы иногда не менее информативны, чем бабушкина библия.

– Черт, где Ральф? Черт, где Ральф? – И вот за этим следует момент семейного единения! Мы все одновременно закатываем глаза в унаследованном от бабушки Свитвайн театральном жесте. Но потом у папы морщится лоб.

– Слушай, дорогая, а почему у тебя в кармане лежит огромная луковица?

В кармане толстовки зияет мой оберег от болезней. Я и забыла о нем. Англичанин тоже его видел? Ох, черт.

– Джуд, тебе бы серьезно… – начинает папа, но тут очередная, в чем я не сомневаюсь, чертополоховая лекция на тему моего чрезмерного увлечения библией либо отношений с бабушкой на расстоянии (о маме он не знает) прерывается, потому что папу как подстрелили из оружия шокового действия.

– Пап? – Он побледнел – ну, насколько это возможно. – Папа? – повторяю я и понимаю, что он, словно обезумев, смотрит на экран компьютера. На «Семью скорбящих»? Эта работа Гильермо Гарсии полюбилась мне больше всего из того, что я видела, хотя она и очень грустная. Три массивных убитых горем каменных великана, они напоминают мне нас троих – полагаю, что и мы с папой и Ноа точно так же выглядели на маминой могиле – как будто мы сейчас рухнем вслед за ней. Папа, наверное, вспомнил то же самое.

Я смотрю на Ноа и вижу, что и он в таком же состоянии и тоже уставился на экран. И амбарный замок спал. Чувства засветились красным светом у него на лице, шее и даже на руках. Многообещающе. Он реагирует на искусство.

– Ага, – говорю я им обоим, – невероятная работа, да?

Ни один из них не отвечает. Я даже не уверена, что хоть кто-то меня услышал.

– Пойду пройдусь, – внезапно говорит папа.

– А у меня друзья, – еще внезапнее бросает Ноа, и они расходятся.

И я одна тут слетела с катушек?

На самом деле про себя я знаю, что двинулась. День за днем я наблюдаю за тем, как у меня отрываются пуговицы и разлетаются в разные стороны. А в папе с Ноа меня пугает то, что они воображают, будто с ними все в порядке.

Я иду к окну, открываю, и в комнату влетают пугающие стоны и карканье гагар, гром зимних волн, звездных, ясное дело. На миг я оказываюсь на доске и лечу на гребне волны, легкие наполнены холодным соленым воздухом – а потом я вдруг резко вытаскиваю Ноа на берег, и опять время переключается на два года назад, когда он едва не утонул, и его вес с каждым гребком тянул нас ко дну… нет.

Нет.

Я закрываю окно, рывком опускаю жалюзи.

Если один из близнецов порежется, у второго потечет кровь.

Позднее вечером я сажусь за компьютер и вижу, что мои закладки с Гильермо Гарсией стерты.

А «Семья скорбящих» на заставке заменена на одинокий фиолетовый тюльпан.

Когда я спрашиваю об этом Ноа, он говорит, что не понимает, о чем речь, но я ему не верю.

Вокруг громыхает братова вечеринка. Папа на неделю уехал на конференцию по паразитам. Рождество прошло гадко. И я преждевременно написала свои новогодние резолюции, хотя нет, это будет новогодняя революция: я сегодня же снова пойду в студию к Гильермо Гарсии и попрошу его взять меня в ученики. До сих пор после начала каникул я трусила. Потому что вдруг он откажется? А вдруг согласится? А вдруг примется колотить меня зубилом? А если там этот англичанин? А если его нет? Что если он примется колотить меня зубилом? А вдруг моя мать будет бить камень так же легко, как глину? А если эта сыпь у меня на руке – проказа?