Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Ну и т. д.

Я секунду назад вводила все эти вопросы в Оракул и ответ получила убедительный. Я решила, что настоящий момент – самый подходящий, особенно с учетом того, что гости Ноа – включая Зефира – стучат в мою дверь, так что я заперла ее и поставила перед ней комод. Поэтому я вылезла в окно, но предварительно сгребла в карман толстовки все двенадцать птичек удачи из морского ежа. Они слабее чем четырехлистный клевер и даже красное морское стекло, но придется обходиться этим.

Я смотрю на отражатели, идущие посередине спускающейся с горы дороги, прислушиваюсь, нет ли там машин и серийных убийц. Опять густой туман. Реально стрёмно. Идея очень плохая. Но я уже подписалась, так что бросаюсь бежать через это белое, холодное и мокрое ничто и молить Кларка Гейбла, чтобы Гильермо Гарсия оказался обычным маньяком, а не таким, который убивает девочек, и стараюсь не думать о том, застану ли я англичанина. О его разноцветных глазах, о бурлящем в нем напряжении, о том, что он показался таким знакомым, что назвал меня падшим ангелом и сказал: «Ты – она», так что вскоре все это недумание приводит меня к двери студии, из-за которой льется яркий свет.

Пьяный Игорь наверняка там. Передо мной стоит его образ – сальные волосы, черная проволочная борода, синие мозолистые пальцы. И от этого начинается чесотка. Наверняка у него вши. Ну, то есть если бы я была вошью, я бы поселилась именно на нем. Столько волос! Не в обиду будет сказано, но это фу.

Я чуть-чуть отхожу назад, замечаю, что по обе стороны здания идут окна и во всех горит свет – студия должна быть там. У меня начинает формироваться идея. Отличная. Возможно, есть вариант незаметно подсмотреть… да, вон там, сзади, пожарная лестница, оттуда. Я хочу видеть гигантов. И Пьяного Игоря тоже, из-за стекла как раз будет отлично. Это просто гениально. И вот я уже перелезла через забор и бегу по узкой улочке, на которой хоть глаз коли, как раз в таких местах девочек убивают зубилами.

Упасть, ударившись лицом, – большая неудача.

Добравшись до пожарной лестницы – живая, – я принимаюсь тихонько, как мышка, лезть вверх, к яркому свету на площадке.

Что я делаю?

Но я делаю. Поднявшись до конца лестницы, я сажусь на четвереньки и, как краб, пробегаю под окнами. Потом снова встаю и, прижавшись к стене, заглядываю в ярко освещенную студию…

И вот они. Гиганты. Гигантские гиганты. Но не те, что на фотографиях. Пары. Огромные каменные создания напротив меня обнимаются, как на танцплощадке, словно застыли в движении. Хотя нет, они не обнимаются. Пока. Похоже на то, что каждый «мужчина» и каждая «женщина» рванули друг к другу, страстно, отчаянно, но, прежде чем они успели оказаться в объятиях друг друга, время остановилось.

Я ощущаю огромный прилив адреналина. Неудивительно, что фотограф журнала «Интервью» снял его с бейсбольной битой возле роденовского «Поцелуя». По сравнению с этим он такой тактичный и, блин, скучный…

Ход моих мыслей прерывается, когда в это огромное пространство врывается, словно его кожа едва удерживает водоворот его крови, Пьяный Игорь, только совершенно преображенный. Он побрился, помыл голову, надел рабочий халат, забрызганный глиной, как и бутылка с водой, которую он прижимает к губам. В биографии не было ни слова о том, что он работает с глиной. Он глотает так жадно, словно до этого скитался по пустыне с Моисеем, и, осушив бутылку до дна, выбрасывает ее в ведро.

Его словно к подключили к источнику питания.

К ядерному реактору.

Дамы и господа! Перед вами рок-звезда мира скульптуры.

Он направляется к начатой глиняной работе, стоящей посередине студии, и, когда до нее остается около метра, начинает медленно ходить вокруг нее кругами, словно хищник, охотящийся на дичь, а его глубокий грохочущий голос слышно даже через окно. Я смотрю на дверь, предположив, что за ним идет кто-то еще, кто-то, с кем он разговаривает, к примеру, тот англичанин, думаю я, и сердце дрожит, но никто к нему не выходит. Слов я разобрать не могу. Кажется, он говорит на испанском.

Может, у него тоже свои призраки. Это хорошо. Значит, есть что-то общее.

Он резко берется за скульптуру, от столь внезапного рывка у меня перехватывает дух. Судя по его движениям, он – укрощенный электропровод. Только теперь питание отключили, и он вжался лбом в живот своей скульптуры. Не в обиду будет сказано (опять же), но какой он придурок! Ухватившись своими ручищами за скульптуру по бокам, он вот так и стоит, не шевелится, словно молится, или слушает ее пульс, или совсем слетел с катушек. Затем я замечаю, как его руки начинают потихоньку двигаться вверх-вниз по поверхности, потихоньку смещая глину, которую бросает пригоршнями на пол, и при всем этом ни разу не поднимает голову, не смотрит на то, что делает. Он работает над скульптурой вслепую. Ничего себе.