Анна Эрде - Дом на улице Гоголя

— Ну и какие у вас планы относительно нашей племянницы, Павел? — любезно улыбаясь, спросила тётка.

— Как какие? — он растерялся от неожиданности вопроса, но тут же овладел собой: — Вот, руки ее хочу у вас просить.

— Вы, Павел, произвели на нас впечатление порядочного человека. Но мой ответ будет таким: не нужно спешить со свадьбой. Вам с Леночкой нужно сначала лучше узнать друг друга, — с достоинством произнесла тётка.

Ленка знала, отчего тёткин ответ был именно таким: до назначенной свадьбы Вадика оставалось ещё полгода, и ей предстояло «отдружить» это время в прикухонной комнате.

— Он же сорвётся накануне женитьбы! - перетянув голову полотенцем, причитала тётка за два часа до прихода Павла. — Истаскается по бардакам — у него дружки сплошь непутёвые. Дойдёт до генерала, и все наши планы полетят к чертям! А я и приданого за тобой хорошего дам: пуховое немецкое одеяло, двуспальное, две пуховых подушки, постельного белья дам и столовый сервиз на двенадцать персон.

— Чайный сервиз добавьте, — сказала Ленка, благоразумно взвесившая все за и против.

— Вот ведь зараза какая! — по-доброму усмехнулась тётка, стащила с головы полотенце и согласилась на чайный сервиз.

За полгода, отведённые до свадьбы, Павел, почти не отвлекаясь на простушек и стервозных умных баб, сделал головокружительную карьеру: стимул был у него мощный. Свернув не одну шею, настрочив не один донос, он перепрыгнул через несколько должностных ступеней, и на свадьбе у него присутствовали такие лица, что полковничихе пришлось быстренько стереть свою обычную насмешливую улыбочку.

Тётка казалось очень искренней, когда, выпив больше обычного и оттого размякнув, она громко говорила через стол новобрачному: «Для тебя девушку хранила, для тебя цветок берегла. Ты уж, зятёк, люби её, наряжай не хуже нашего. Сам ведь знаешь: у нас Леночка как принцесса ходила».

А вскоре полковничиха была отставлена от дома зятька: Элеоноре не нужны были свидетели жалкого начала её жизни. К тому же статус тёткиного мужа, вечного полковника, был недостаточен для того, чтобы знакомством с этими людьми стоило дорожить.

— Что уж ты с ними так строго, Элечка? — ласково спрашивал супруг. — Пусть они невысоко поднялись, но они же родня тебе.

— Тётка обещала мне к приданому добавить чайный сервиз, а не добавила, пожадничала, — объясняла она мужу своё нежелание принимать полковничиху и полковника.

— Подумаешь, сервиз! — тепло смеялся супруг. — Если хочешь, я тебе этими сервизами весь буфет забью.

— Дело не в сервизе. Обещала — выполняй, — отстаивала свою позицию Элеонора.

— Тогда, да, — согласился супруг. — Это ты права, умница моя: если человек один раз протрепался, ему уже веры нету.

Элеонора Михайловна Астахова не уставала совершенствоваться в понимании жизни, и, прорвавшись наверх, быстро смекнула, что спесь — не слишком старательно спрятанная, а когда и демонстративная — является чем-то вроде опознавательного знака людей её нового круга. Если в ком-то не доставало спеси, персоны начинали считать, что этот человек оказался среди них по ошибке, и скоро вылетит из обоймы. Элеонора Михайловна научилась прогибать обслугу и не замечать планктона. Гибкости в отношении вышестоящих она научилась ещё в прикухонной комнате, так что время от времени Элеонора Михайловна оказывала посильную помощь мужу в продвижении по карьерной лестнице.

Теперь от прежней жизни, нарядно украшенной близостью к значительным персонам, у мадам Астаховой осталась только спесь. Она по-прежнему разделяла людей на персон, обслугу, и планктон; школьные учителя, безусловно, относились ко второй категории. Зинаиде Николаевне было трудно разговаривать с Юлиной матерью — даже понимая, что эта женщина смешна в своих претензиях на особенное к ней отношение, она терялась перед высокомерным напором Элеоноры Михайловны.

И в тот раз Юлина мать с первых же минут подавила её видом и манерами аристократки, вынужденной снисходить до прямого общения с обслугой — в силу досадного отсутствия в стране чётких разграничений между социальными слоями. Элеонора Михайловна не стала терять драгоценного времени на болтовню, которую пристало вести лишь между равными по положению, сразу приступив к делу. Она велела Зинаиде Николаевне внимательней следить за моральным обликом своих учеников, тем более, что это является прямой её обязанностью, за что она, собственно, и получает деньги в виде доплаты за классное руководство. Если даже её дочь, разумная девочка из приличной семьи, в выпускном классе, вместо того, чтобы сосредоточиться на учебном процессе, играет в любовь с одноклассником, то страшно представить себе, какая вообще распущенность творится в этом детском коллективе.