Елена Котова - Период полураспада

Весной лыжи и катки закончились, Виктор стал проводить больше времени с Лидой. Та ревновала его, конечно, к новым друзьям, теперь уже она все чаще приходила к проходной института – сколько же можно играть в этот чертов волейбол, почти ночь на дворе? Но весна есть весна… Пора надежд. Виктор твердо пообещал, что в последний раз едет в деревню к матери один. Он подготовит мать, тетю Лену и Нинку, которая уже успела выскочить замуж, к тому, что скоро пригласит их всех в Москву на свадьбу, может, даже уже следующей весной. Или следующим летом… А осенью, на ноябрьские, они в деревню поедут вместе, это он твердо обещает…

Катя не могла дождаться, когда же их поезд наконец доедет до Москвы. Она снова увидит зеркальный вестибюль, свою комнату, пузатый буфет. Милка писала, что они с Мишкой вернутся из Тамбова сразу после Нового года, должно быть, они уже дома. Вернулись ли Моравовы?

Весенняя Москва сорок четвертого года, представлявшаяся Кате в Новосибирске той, довоенной, солнечно-праздничной, встретила их апрельской хмарью, разрушенными в бомбежку домами, пустынным Садовым кольцом. Их семью на Ярославском вокзале встречал грузовик, который Соломон организовал на «Мосфильме»: такси в городе не ходили. Зеркальный вестибюль война не тронула, только зеркала потускнели. Даже лифт работал, правда, из него исчезли зеркало и скамья с красным бархатом. Нетронутой оказалась и комната Дарьи Соломоновны, а вот в их с Соломоном угловой комнате поселилась женщина из Воронежа, и это было самое неприятное.

Соломон только разводил руками. Да, надо что-то делать, но у него нет связей, чтобы выселить женщину, а милиция бездействует. Он приходил с работы все позже, устранившись от решения комнатного вопроса, а Дарья Соломоновна, приютившая Катину семью в собственной комнате, лишь возмущалась на кухне тем, что никто не может выселить из их законной комнаты самозванку без документов и ордеров. Катя и Милка, которая вернулась действительно месяцем раньше, вели переговоры с женщиной и какими-то ее родственниками, внезапно полезшими изо всех щелей, бегали в милицию, в домоуправление, но больше тревожились не за комнату, а о том, как доберутся из Новосибирска Маруся с Иркой. Соломон отказался заниматься их переездом: не может он на фабрике выбивать еще две плацкарты, пусть сами как-то решают вопрос с ансамблем железнодорожников.

Эшелон из Новосибирска наконец пришел, но в Москву его не пустили. Марусе с Иркой к этому было не привыкать, они ночевали в стоящем поезде и ждали. Каким образом Маруся дала знать Кате, что они приехали, потом уже никто не мог вспомнить, но снова – как и в Новосибирске – на запасных путях под Балашихой, где стоял их поезд, неведомым образом появилась Алочка. Втроем, с вещами, они долго добирались до города на перекладных, где-то в районе Измайлово сели в метро, и, только увидев белый вымытый мрамор сводов станции Арбатская, ее благородные хрустальные люстры, Ирка поверила, что вернулась в Москву.

Маруся принялась распаковывать вещи, в Милкиной комнате полным ходом шли переговоры с воронежцами, а девочки снова побежали в душевые к зоопарку. По возвращении Ирка не могла удержаться, чтобы не сунуться в Милкину комнату, Маруся прибежала ее забрать, Ирка кричала, что воронежцев надо выселить с милицией, что они захватчики, Маруся прикрикнула на дочь: та что, не понимает, в какой стране она живет? На мгновение все притихли: впервые Маруся потеряла самообладание. Милка вытолкала сестру и Ирку из комнаты. Всю ночь она шепталась с Катей: мало того, что с комнатой такая неприятность, а вдруг воронежцы донесут, что Маруся – антисоветчица? Никто ведь не посмотрит, что муж на фронте без вести пропал. Утром Милка стала названивать Косте, прося о помощи, Костя отнекивался, не желая ввязываться, в нем на всю жизнь остался страх после полугода тюрьмы по шахтинскому делу, где его били, кормили селедкой, не давая пить и спать.

Неожиданным образом эту ситуацию, казавшуюся сестрам уже безысходной, разрешила Костина жена Муся. Она прикатила на Ржевский и с хохляцким напором, без лишних аргументов принялась выкидывать вещи воронежской женщины на лестничную клетку. Та попробовала было сопротивляться, но Муся врезала ей по лицу, а потом еще и промеж грудей.

– Что застыли? – кричала она на Милку с Катей. – Шевелитесь, выкидывайте ее вещи и спускайте с лестницы.

– Муся, так нельзя… – лепетала Катя.