Владимир Малик - Тайный посол. Том 2

– Спасибо, панове! Благодарствую, пан Семен! – Собеский подошел к Палию и, положив ему на плечи свои тяжелые руки, посмотрел прямо в глаза полковнику. – Казачье войско воевало доблестно, не жалея ни сил, ни крови… Я написал своей жене королеве Марысеньке, как твои казаки, пан Семен, помогли нам в самую тяжкую минуту… Но ведь таких денег я не вожу с собою! Прибуду в Варшаву – пришлю казначея, и он выплатит все, что положено. А приговорные грамоты…

– Приговорные грамоты тоже можно выслать из Варшавы, – вмешался гетман Яблоновский, холодно поглядывая из-за стола на полковников. – К чему такая поспешность? Сейм обдумает, решит…

– Нет, пан гетман, – возразил Палий, – отложенный только сыр хорош…

– Но, но, полковник, не забывай, с кем говоришь! – вспыхнул высокомерный Яблоновский. – Я не потерплю, чтобы меня поучали холопскими присказками!

– А мы, пан гетман, не нуждаемся в посреднике в нашем разговоре с его ясновельможностью! – отрубил Палий. – Приговорные грамоты обещал нам не сейм, а король!

– Однако ж… – Яблоновский вскочил на ноги, и рука его потянулась к сабле.

– Панове! Панове! – Собеский повысил голос. – Этот спор ни к чему! Пан Станислав, ты ставишь меня в неловкое положение… Я действительно обещал казачьим полковникам дать приговорные грамоты на те города и земли, где они живут со своими казаками… Я человек слова. И грамоты уже подписаны мной. Вот они. – Говоря это, король открыл ларец, стоявший в изголовье его походной кровати, достал пергаментные листы, вложенные в сафьяновые переплеты, и вручил их полковникам. – А деньги получите, когда вернетесь домой… Об этом не беспокойтесь!

Полковники были разочарованы и не пытались скрыть это.

– Как нам идти к войску, ваша ясновельможность? Казаки надеются, что мы принесем деньги! – воскликнул Искра. – При разделе трофеев нас тоже обошли… Самое лучшее забрали австрийцы, чуть похуже – поляки, а нам, не во гнев сказать, дулю с маком!

– Слово чести, я не потерплю такого тона, каким разговаривают паны полковники с королем Речи Посполитой! – вновь вспылил Яблоновский.

Но Собеский, настроенный миролюбиво, расхохотался:

– Ха-ха-ха! Полковник метко выразился, пан Станислав! Ибо Леопольд и венский двор всем поднесли дулю с маком! И если бы я не был заинтересован в том, чтобы до конца разгромить турок, то плюнул бы на всю эту кампанию и еще из-под Вены вернулся домой!

Полковники откланялись и вышли из шатра.

– Обдурят нас паны, – сердито пробурчал Абазин. – А казаки намылят шею!

– Сказал пан – кожух дам, да словом его не согреешься, – поддержал товарища Искра. – Не видать казакам денег как прошлогоднего снега!

– Я тоже так думаю, – сказал Палий. – Вот – дал нам король бумажки, то есть заплатил за нашу кровь нашей же землей, – и бывайте здоровы!

– Боюсь, друзья, как бы не попали мы снова в ляшскую кабалу! – воскликнул Самусь. – Обещают паны деньги, притворные грамоты дают, а как почувствуют в себе силу – на шею сядут!

– С той поры, как разорвал проклятый Юрась Украину на две части, – все наши беды! Конечно, король мягко стелет, да жестко спать нам будет, – согласился Палий. – Панство уже сейчас примеряет ярмо на наши шеи. Видали, как расхорохорился Яблоновский? Готов был с саблей наброситься!

– Надо что-то придумать, хлопцы! – разволновался Самусь.

– Чего думать? Прежде всего – собирать силы, заселять пустые земли, организовывать войско! – уверенно ответил Палий. – А тем временем засылать тайных послов к гетману, чтобы взял Правобережье в свои руки… Иначе куда податься? От хана – погибель, от султана – галеры, а от короля – извечное ярмо! Так я говорю, друзья?

– Мы все одной думки с тобою, Семен! – горячо заверил Абазин.

– Все! – в один голос поддержали его Самусь и Искра.

Палий внимательно посмотрел на каждого и, чеканя каждое слово, сказал:

– Тогда на этом и стоять будем!

Польское войско торопилось домой.

Отдельно от поляков, не теряя их из виду, двигались казачьи полки. Раненые возвращались на возах своих побратимов и товарищей.

Умирал Иваник. Умирал тяжело, в страшных муках.

Кусок татарской стрелы, застрявший глубоко в животе, жег его адским огнем. Казак весь почернел, как головешка, только глаза блестели. Он беспрерывно просил пить. Спыхальский, который вез Иваника на своем возу, настелив ему перин и подушек, прикладывал к его воспаленным губам глиняную бутылку – тот, отпив из нее глоток или два, на некоторое время умолкал. Когда боль становилась нестерпимой, кричал слабым голоском, как ребенок: