Андрей Рубанов - Патриот

– При чём тут молитва? – сказал он с раздражением. – На тебя напал демон. Искуситель. Иди, проси защиты. Тебе дадут.

– Ясно, – сказал Знаев.

– Иди сейчас, – сказал колдун. – Иди, не теряй времени.

Знаев стал вставать.

– Погоди, – сказал колдун и показал на бокал с пивом. – Глотни ещё.

Знаев послушно вернулся за стол и допил всё, что было.

– Молодец, – сказал колдун. – Иди, брат. И запомни главное: бесы – очень сильны. Но любой человек, даже самый слабый, всегда гораздо сильней любого беса, или даже компании бесов. И любой человек, если захочет, в одиночку победит любую шайку бесов, сколь угодно сильную, чем бы они его ни губили.

Знаева снова прошиб резкий пот, и он, вместо того, чтоб встать и уйти, откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

В храм идти не хотелось; а хотелось, действительно, поесть и уйти домой, и, может быть, ещё выпить, и лечь спать, хоть бы и на полу, главное – в тишине и безопасности.

Колдун отвернулся, дав понять: разговор окончен.

Официант взял с барной стойки пульт и включил телевизор, – и побежали по экрану люди с автоматами, и полетели гильзы, и ракеты расчертили чёрное небо, и крупно вылез сгоревший танк без гусениц, и плачущая баба с красным лицом и большими тёмными руками, и эксперт в галстуке, и репортёр в съехавшей набок каске, и лежащий на траве мёртвый солдат с кривой вывернутой ногой.

«Тяжёлые бои…» – услышал Знаев, – «жертвы…» «наблюдатели…» «резкие заявления…» «ракетные установки…» «снимки из космоса…» «фосфорные боеприпасы…» «гуманитарный конвой…» «переносной зенитно-ракетный комплекс…» «потери в живой силе…»

Знаев встал и сказал:

– Я пошёл. Пока. Спасибо.

Колдун молча кивнул.

Боб Марли поклонялся богу Джа.

Бог Джа запрещал отрезать от человека что бы то ни было. Боб Марли не стриг волосы.

Однажды на пальце Боба Марли образовалась опухоль. Врачи сказали, что если не отрезать палец, больной умрёт. Боб Марли отказался. Здесь уместно употребить слово «наотрез». Вот, Боб Марли отказался наотрез – и умер.

Служба в разгаре, храм полон, Знаев стоит позади всех, у самого входа. Священника он не видит, слышит только его голос.

– Господу помолимся!

Земной поклон, вспоминает Знаев.

Надо встать на колени. Наклониться – и ладони положить на пол. Далее – коснуться лбом.

Это тоже труд, вспомнил он. Молитвенный труд.

Откуда он это знает? Ни его родители, ни его деды и бабки в церковь не ходили.

– Господу помолимся!

Справа и слева люди опускаются на колени и сгибают спины. Смотреть на них неинтересно, все одинаково сосредоточены, лица одинаково слегка бледны и печальны. Смотреть на молящихся – всё равно что подглядывать за нагими стариками в общественной бане. Молящийся человек почти уродлив. Молящийся человек для постороннего наблюдателя перестаёт существовать. Молящийся не излучает сигналов, вся его энергия направлена на достижение контакта с высшей сущностью.

Люди стоят тесно; когда кладёшь крест, задеваешь локтем соседа.

Все разные, абсолютно. Нигде не увидишь столь разных людей, сошедшихся ради единой цели.

Бабьи платки всех видов и цветов. Женщин – большинство.

Но и мужчины есть.

Ни один из них, кладущих кресты, включая самого священника, почти ничего не знает про Всеблагого, Всевышнего Создателя.

Его никто никогда не видел, с Ним никто не говорил. Как выглядит, чего хочет?

Кто такие Отец, Сын, Святой Дух? Нет ничего, кроме домыслов и общих гипотез.

Есть свидетельства, что Он являлся избранным очевидцам в виде голубя, взывал из средины куста, посылал знамения, – но каждый такой случай, пусть и описанный в литературе, можно легко оспорить.

Откуда Знаеву известно, как класть крест? Откуда – про Бога? Про дьявола? Про ангелов и архангелов? Про Страшный Суд? Из старых блюзов? Чёрные блюзмены, вроде великого Роберта Джонсона, были очень религиозны. Вся их неловкая поэзия посвящена вере в Бога.

Где-то на даче у друзей поздним вечером нашарил на полке молитвослов и наугад прочитал несколько страниц.

Где-то в вагоне дальнего следования потеребил пальцами оставленный кем-то православный календарь.

Перекинулся несколькими фразами со священником на похоронах матери.

Да читал оба Завета, и Апокалипсис. И Экклезиаста. Читал, размышлял над прочитанным, даже выписывал цитаты. Но читал – тридцать лет назад, в юности, шестнадцатилетним, в общей сложности за всю свою жизнь не одолел и сотни страниц.