Михаил Нянковский - Черновик

Когда-то, в студенческие годы, он весело пел с друзьями о том, что «нет мудрее и прекрасней средства от тревог, чем ночная песня шин», но тогда эти слова казались лишь красивой метафорой, поскольку в двадцать лет не возникало потребности штопать ранения души. Еще не было никаких ранений, да и о душе было думать рано. Только с годами он понял всю мудрость визборовских строк и нередко сам придумывал себе дальние командировки, чтобы привести мысли в порядок.

И сейчас он ехал по ночному шоссе и думал об отце, о тех странных отношениях, которые сложились у них, о том, что с годами, став старше и мудрее, он мог бы сблизиться с родителями, но почему-то не попытался это сделать.

Он думал о матери, о том, как ей теперь, в середине восьмого десятка, придется учиться жить заново, жить одной, смирившись с тем, что ждать больше нечего и некого.

Он думал об одиночестве, о том, что после возвращения Кристины, когда жизнь, казалось, вошла в желанную колею, когда сбылось все, о чем он мечтал все эти ужасные месяцы, о которых теперь не хотелось вспоминать, он все равно чувствовал себя одиноким.

Почему-то вдруг вспомнился Толик Латынин, который всегда стремился всем помогать и в результате остался один.

«А, пожалуй, ему труднее, чем мне. Мало того что он один, так ему еще приходится заботиться о дочке. Я бы, наверное, теперь уже не смог заниматься ребенком. Отвык. А может, ему как раз легче? Он все-таки не совсем один, у него есть Аринка».

Он думал о своей дочери, с которой теперь изредка переписывался по электронной почте. Когда-то они были очень близки друг другу, и их отношения мало напоминали ему его собственные отношения с родителями. А результат? Где он и где Наташка? Когда он станет старым и немощным, она при всей их былой любви физически не сможет ни в чем ему помочь и вряд ли заберет его к себе, чтобы он доживал свои дни где-нибудь на берегу Луары.

А мать рано или поздно придется перевезти к себе. Это он понимал, хотя совершенно не представлял, как впишется забота о ней в его более чем странный, но вполне сложившийся образ жизни. О том, чтобы жить вместе, нечего было и думать, и предлагал он ей это скорее из вежливости, зная, что она и сама не согласится. Однако, продав ее крошечную питерскую квартирку, можно было приобрести вполне достойное жилье где-нибудь неподалеку от него, а еще хорошо бы купить какой-нибудь домик в деревне, куда можно было бы привозить мать на все лето…

После смерти отца он стал чаще звонить в Питер и еще несколько раз возвращался к вопросу о переезде, но мать всегда решительно отказывалась, и он отступил.

А домик в деревне он приобрел только через два года, но уже не для того, чтобы поселить там мать, а просто чтоб приезжать туда с Кристиной на выходные.

У него никогда не было дачи. Когда он был маленький, родители нередко отправляли его с дедом в деревню на летние месяцы, снимая комнату в деревенском доме у милой пожилой женщины, которая очень подружилась с Павлом Егоровичем, а с Сережкой обращалась как с собственным внуком. Это называлось «ездить на дачу». Потом все горожане начали строить собственные дачные домики, но родителей Сергея, вечно занятых и находившихся в постоянных разъездах, эта идея не увлекла, да и дед, несмотря на свое крестьянское происхождение, не стремился обзавестись загородной недвижимостью, считая дачные поселки плохой пародией на деревню. Сергей, человек на все сто процентов городской, и вовсе не мог представить себя торчащим на грядке, выбирающим семена для посадки, заботящимся о своевременной прополке, поливе и каком-нибудь прореживании. Правда, с годами иногда стало появляться желание хотя бы на выходные вырваться из города и посидеть с книжкой где-нибудь в садике, а потом пить кофе на террасе и наслаждаться тишиной вместе с любимой женщиной. Ему хотелось, чтобы у него был загородный домик, то есть дача в прямом, дореволюционном значении этого слова, а не садово-огородный участок, по которому обязательно надо ходить голым по пояс в вытянутых тренировочных штанах, в выгоревшей панаме и обрезанных по щиколотку сапогах. Но задумывался он об этом не часто, и дальше прекраснодушных мечтаний в духе Манилова дело у него не шло. Зная, что оно никогда и не пойдет, он даже ни с кем не делился этой идеей, но Кристина, как это не раз бывало, снова прочитала его мысли.

Однажды она приехала вечером к нему домой, он сварил ей кофе и, извинившись, сказал, что ему срочно надо дописать статью, на что понадобится минут двадцать. Он сел к компьютеру, а она устроилась с чашкой на диванчике у него за спиной и терпеливо молчала, пока он писал. Когда он закончил и, потянувшись, развернулся к ней, она вдруг сказала: