Михаил Нянковский - Черновик

Возможно, не случись того, что случилось четыре года назад, рано или поздно, поняв, что все равно не может без нее, и устав существовать на два дома, он предложил бы ей жить вместе, согласившись потерять «свою постылую свободу». Но теперь, хотя ему по-прежнему не хотелось оставаться без нее, подпускать ее слишком близко к себе он боялся. Он давно уже начал взвешивать все, что говорил в ее присутствии, и чувствовал, что Кристина тоже стала сдержанней в разговорах, как будто оба боялись заговорить о чем-то таком, что привело бы к новой ссоре, хотя избегать конфликтов все равно не удавалось. У них появились запретные темы, хотя и не сформулированные вслух, но понятные обоим. За четыре года, что прошли после ее возвращения, он так никогда и не спросил о том, как она жила, когда они были врозь, кто был этот человек, чьи вещи висели на том проклятом стуле, который Сергей с радостью выбросил, когда Кристина решила приобрести новую мебель, и она не задавала ему вопросов о его жизни в эти месяцы, да, впрочем, он и не стал бы ей ничего рассказывать, тем более что и сам уже не верил, что все это могло произойти с ним.

Он постоянно находился с ней в каком-то напряжении. Даже когда ему было с ней хорошо, он как будто все время ожидал подвоха, вспоминая последние недели перед вручением злополучной премии, когда ему тоже было хорошо. Чтобы снять это напряжение, ему необходимы были паузы в их отношениях. После весело проведенных у нее выходных его тянуло домой, куда он возвращался с чувством облегчения.

Но объяснять ей все это не хотелось, и он, как всегда, отделался не вполне удачной шуткой:

– Если бы ты стала моей женой, я сразу стал бы тебе изменять.

Домик в Заозерье к Новому году действительно был полностью готов, но праздник они встретили врозь: она со своими друзьями, он у Мишки в «Онегине».

Он терпеть не мог фразу «Как Новый год встретишь, так и проведешь» и утверждал, что если бы это было так, то он давно стал бы алкоголиком, а вся страна годами не вынимала бы лицо из салата. Но теперь с этой банальностью пришлось согласиться. Весь следующий год, начавшийся в ссоре, они так и провели в постоянном выяснении отношений, расставаниях, возвращениях и новых расставаниях…

Правда, размолвки с Кристиной он стал переносить спокойнее. Постоянные мысли о ней, когда ее не было рядом, постоянные волнения на тему «А где она? А с кем она?» стали просто привычным фоном его существования и уже не могли вывести его из себя. Ему по-прежнему ее не хватало, но он знал, что она рано или поздно вернется, и она действительно возвращалась, а чтобы вечера и выходные, проведенные без нее, не казались пустыми, он снова стал заполнять их интенсивной работой над рукописью, которая отвлекала его от ненужных мыслей и стала продвигаться значительно быстрее. «Еще пару раз поссоримся, – говорил он сам себе, – и, пожалуй, к лету закончу». Он еще не предполагал, что летом ему придется не только отодвинуть сроки окончания работы над монографией, но и пересмотреть все написанное ранее.

В начале июля Толя Латынин собирался поехать с дочкой в отпуск и зашел в кабинет к Сергею, чтобы обсудить планы редакции на время его отсутствия.

Но едва они начали разговор, в динамике раздался голос секретарши Веры:

– Сергей Леонидович, вам звонит некто Шаховской. Сказал, что вы его знаете.

– Если князь, то знаю. Соединяйте.

Он снял трубку.

– Сережа, – раздался в трубке приятный мужской голос, – это Олег Шаховской. Помнишь такого?

Сергей помнил. Олег учился с ним на одном курсе, но на историческом факультете, который располагался в одном корпусе с филфаком. Скромный, немногословный, очень старательный, он усердно занимался и хоть не сказать, чтоб с кем-то дружил, но поддерживал со всеми ровные доброжелательные отношения. Правда, студенты относились к нему слегка настороженно. Ходили непроверенные слухи, будто Шаховской стучит на однокурсников «куда следует». Был в их институте рядом с читалкой маленький кабинет, где сидел какой-то пожилой дядечка, по виду отставник. Ни названия кабинета, ни должности отставника никто не знал, но между собой ребята называли комнатку возле читалки «особым отделом», а дядечку «особистом». Поговаривали, что кто-то видел Олега выходящим из «особого отдела», но кто и когда это видел, доподлинно известно не было. Недоверие к Шаховскому усилилось после одной истории, которая произошла, кажется, курсе на третьем.

На скучнейшей лекции по диамату Сергей обратил внимание, что Юрка Гололобов читает под столом какую-то книжку.