Виктор Ремизов - Искушение

Катя ждала ее у метро.

– Вот в этом доме квартира, – показала, – пойдем, у тебя все в порядке? Что это?

– Котенок.

– Котенок? – не поняла Катя.

– Ну да, слушай, давай пивка возьмем, устала как собака, – Настя, морщась, переложила царапавшегося котенка. – Целый день на ногах.

Купили еды и пива. Поднялись. Настя мылась и думала, что соврать. Не хотелось говорить, что стояла на рынке. И хоть сама Катька совсем недавно так же стояла, да еще с ворованной рыбой, все равно не хотелось. Настя не знала, почему, может быть, из-за Мурада – пришлось бы рассказывать, где ночевала… А если Мурад завтра скажет, чтобы больше не приходила? Она замирала под льющейся водой. Волосы жидкими светлыми струйками текли до лопаток, до темных сосков впереди, она терлась мочалкой, взятой из дома, и вспоминал бабу Дину, которая и сплела эту мочалку из распущенной синтетической мешковины, потом опять вспоминала Мурада, жаром обдавало, она зло отворачивалась от бьющего в глаза душа и швыряла мочалку в стенку. Она хотела к нему – повторить эту неудачную ночь – она весь день об этом сегодня думала, поэтому и торговала плохо. Не может быть, чтобы она ему не понравилась. Она готова была, она хотела стать его наложницей: просыпаться поздно после ночи любви, мыться, готовить ему вкусную еду, она бы научилась, ждать его, кормить и потом опять полночи заниматься сексом. Болтать, пить коньяк и курить кальян. Она невольно начинала улыбаться, фантазируя. Вытираясь, подумала, что неслучайно рынок и эта квартира оказались рядом. Все еще могло получиться.

Катя варила пельмени и возилась с котенком. Он обсох, но дрожал и все пытался куда-то ползти. Она закутала его в пуховый платок и носила на груди.

– Ну, кто – девочка? мальчик? – Настя заглянула в глаза котенку.

– Не знаю, он слепой еще…

Настя коснулась пальцем розового носика, котенок вдруг заволновался, пискнул еле слышно, потом еще раз и заискал мордочкой.

– О, смотри, титьку хочет… Дай-ка мне.

Настя развернула его, погладила пальцем и подсунула к блюдцу. Котенок лакал неумело, как будто пил, наелся быстро и тут же уснул на пуховом платке на подоконнике.

– Может, околеет еще… – Настя смотрела на него с жалостью, – девочка.

– Да?

– Трехцветная, только кошки бывают трехцветными, они счастье приносят. Кому, интересно, тебе или мне?

Настя ничего не стала говорить про Мурада. Он был ее тайной. Он мог стать ее прекрасным любовником, Настя это чувствовала. Она снисходительно посмотрела на Катю и открыла пиво. Катьке этого все равно не понять было. Катька и в пиве не понимала, чай себе налила. Маленькая еще, – снисходительно думала Настя, делая первый, большой и самый вкусный глоток.

Катя ловила пельмени в кастрюльке и возбужденно рассказывала про работу, про ресторан, как ей опять пришлось пойти в кроссовках и как ей помогли – девчонки принесли три пары туфель. Про то, как совершенно нечаянно нашлась квартира, про удивительного таксиста Макса…

Настя ее почти не слушала, пила пиво и глядела на беспомощного головастого котенка с черным пятном на бело-рыжей мордочке. Лениво пыталась понять, чем она с ним похожа, прямо чувствовала общее… Тебя папка бросил и меня… и мамки наши куда-то задевались… – усмехнулась… – и вот мы, слепенькие и голенькие, ползаем по холодным лужам нашей жизни.

Прошли три недели. Долгое в этом году бабье лето кончилось, небо сделалось совсем низким и серым, потекли дожди и дожди, и потребовали осенней обуви и одежды. Было уже десятое октября, суббота. Катя была выходная, проснувшись, она вспомнила, что вчера давали зарплату, и подумала съездить сегодня же и купить какую-то замену короткой куртке, плащ недорогой, может быть.

После завтрака села посчитать деньги. За это время она заработала больше пятидесяти тысяч, но в кошельке было только двадцать восемь, деньги ушли на квартиру и на жизнь. Она, хоть и знала все это отлично, а сидела расстроенная. Из старого отцовского кошелька, такого старого, что она стеснялась носить его с собой, торчали только что пересчитанные чеки. За три недели отправила матери всего четыре с половиной тысячи. Она нахмурилась и еще раз посчитала – еду, телефон, метро… – как она ни экономила, но проживала триста восемьдесят рублей в день. Катя задумалась надолго. Денег надо было так много, что все эти подсчеты были бессмысленны.

Катя вынула из внутреннего кармашка кошелька небольшую бумажку, развернула. Она уже не первый раз доставала ее, но звонить не решалась. По этим телефонам предлагали купить почку. Было очень страшно. Если бы что-то не получилось, для отца это было бы последним ударом. Перед самым отъездом в Москву он позвал ее и, будто чувствуя ее мысли, пытался говорить о чем-то таком. Просил не приносить никаких жертв, жить, как будто все в порядке, радоваться жизни. Настаивал, что его беда относится только к нему, что это и есть жертва, которая уже принесена, и других не надо, что это только умножит его несчастья.