Виктор Ремизов - Искушение

Заломило в висках, слезы навернулись и потекли, Катя тихо плакала, глядя на отцову фотографию, стоящую на письменном столе, собрала чеки в кошелек.

Хлюпая носом, надела куртку и встала перед зеркалом – куртка была все так же мала. Она приблизилась к зеркалу, пригляделась к своему лицу, потрогала чуть осунувшиеся скулы. Плащ решила купить из следующей зарплаты.

Дождя не было. Невзрачные тополевые и яркие, желтые и красные кленовые листья липли к мокрому тротуару, плавали в мелких лужах. Чуть слышно и как будто неуместно пахло землей. Дома в это время тянуло из степи горьковато и холодно, а река почему-то не пахла. Катя дошла до угла, до запахов ванили и выпечки из кондитерской. На небо подняла глаза. На его невзрачный пасмурный клочок между домами.

Она сходила в банк и отправила домой двадцать пять тысяч. Позвонила матери. Сказала. Спросила, как они там?

– Снег идет, а у вас?

– Тут еще не было…

– Бабушкин дом не продается, даже кто и хотели, денег ни у кого нет. За Федора… начальник согласился подождать три месяца. Я была у Феди на свидании, привет велел предавать обязательно, расспрашивал про тебя.

– А сколько надо, мам?

– Это тебя не касается, Кать…

Мать помолчала, потом вздохнула:

– Ты там уж, не надрывайся… Что у тебя за ресторан такой? Себе-то оставляешь? Обувь дорогая в Москве?

– Мам, я все куплю, здесь дешевле, чем у нас, не беспокойся.

– А с отцовскими делами не ездила?

– Ездила.

– Чего говорят?

– Говорят, не самая сложная операция.

– А денег сколько?

– Примерно восемьсот тысяч… я еще выясню в нескольких местах. Говорят, можно в банке кредит взять, надо в бухгалтерии справку попросить, мне пока неудобно… Мам, здесь жизнь совсем другая, я сориентируюсь, ты не волнуйся, у нас еще есть время.

– Ну да, – задумчиво произнесла мать, – восемьсот тысяч… – она будто пыталась понять, что это такое. – У меня тут, Катька, голова идет кругом. Ты была, хоть поговорить можно было, – мать тяжело вздохнула.

– Мам, все неплохо, я постараюсь…

Мать молчала, потом заговорила тяжело:

– Мне хирург тоже про миллион говорил… Не ходи ты никуда, Кать, как мы этот миллион наберем? Видно, ничего уже не сделать. – Она опять замолчала. – Я и за Федора поэтому согласилась заплатить.

– Нет, я попробую, у меня большая зарплата, в банке на операцию не дадут, но как-нибудь иначе могут дать! Я поговорю, просто пока неудобно.

Катя разговаривала напротив своего подъезда в глухой глубине двора у всегда пустующей лавочки. Поговорив, положила телефон в сумочку и села, не глядя, на мокрую лавку. Она не верила, что ей дадут в банке столько денег. Вспомнила Настину идею о богатеньком «спонсоре», Настя недавно опять о ней рассуждала, как о чем-то, что не то что не позорно, но просто уже часть современной жизни, где много небогатых и красивых девушек и немало очень богатых мужиков. И те и другие нужны друг другу – Настя весело и загадочно улыбалась. Катя тоже улыбалась на Настино веселье, но даже не пыталась представить себе, как это могло бы быть. В ее опыте ничего такого не было, и она никогда не думала о себе, как о какой-то особенно привлекательной девушке.

И вот теперь она сидела и думала – смогла бы она что-то такое? Ради отца? она это делает, а отцу делают операцию! Пыталась представить кого-то из постоянных посетителей ресторана, как она ласково с ним разговаривает, а потом ложится к нему в постель. Эта сцена не вызывала у нее ни брезгливости, ни возбуждения. А только неловкость за то, что такие мысли вообще попали ей в голову.

Муся не околела, как предполагала Настя, а на третий день уже скакала по всей квартире. На ней быстро росла мягкая шерстка, втягивался живот, на голове появились остренькие живые ушки, а мордочка стала веселой и умненькой. Муся была по большей части рыженькой с белыми пятнами и темно-серыми мазками, будто где испачкалась. Черное пятно от глаза до уха делало ее забавно-косой. Теперь Мусе было недели три, она трескала уже все, предпочитая докторскую колбасу. Встречая в дверях, она шипела на Алексея, который, собственно, и покупал ей колбасу и больше всех возился, была в ровных отношениях с Катей и обожала Настю. Всюду ходила за ней, лежала, если не на коленях, то под ее стулом, спала с ней, когда та ночевала дома.

Катя накормила Мусю и села с книжкой. Алексей, уехавший куда-то рано утром, не раздеваясь, вошел на кухню и, положил на край стола два билета, они чуть не упали, он подтолкнул, поправил их. Руки его вели себя неуверенно. Катя улыбалась приветливо.