Евгений Бабушкин - Библия бедных

Но Петя не ездит на «Ладе». Причина все та же: рынок не резиновый. Тысячу доз довольно редкого наркотика обязательно засечет наркоконтроль, тщательно сплетенная социальная сеть порвется, кто-то обязательно стукнет. Нет уж, у Пети все схвачено. Он понемногу продает знакомым, угощает друзей, а деньги копит на поездку во Вьетнам.

Президенты и миллиардеры на вершине славы дают вальяжные интервью, утопая в кожаном диване, а я посадил Петю на трехногий стул и включил диктофон.

– Выруби эту хрень. Рискуем. Когда к тебе после публикации придут, скажешь, что все придумал. Но если найдут запись – кранты.

– Хорошо. Как ты начал? Можно же было китайскими шмотками торговать, все состояния так сделаны. А ты – марихуаной.

– Мне просто нравился процесс. Вот папироса, вот коробок, ты забиваешь и так аккуратно по пяточке постукиваешь. А потом мне понравилось делать людей спокойными и довольными. Социально ответственный бизнес.

– Что мешает развернуться как следует? Помимо Уголовного кодекса.

– Офисная работа. Ты не представляешь, какая это морока. Времени на установление нужных связей просто не остается. Сделать я могу хоть тонну, но кому ее продашь? А совсем бросить офис не могу – уж больно бизнес ненадежный.

О да, с девяти до пяти Петя – младший менеджер по рекламе в какой-то сомнительной конторе. Отличный вариант для историка. Коллеги считают его скучным и замкнутым ублюдком. А я гляжу на людей и гадаю о свойствах их двойной жизни. Наркодилеров столько-то, маньяков столько-то, великих русских писателей – пригоршня за пятак.

А напоследок пусть выскажется Алла, тихая женщина, которая третий год замужем за фабрикантом наркоты.

– Не хочется нормального мужа? Топ-менеджера, скотопромышленника?

– Петя – образованный человек и удачливый бизнесмен. По-моему, прекрасная партия.

– Опасно же.

– Очень. Я как жена декабриста. Каждый раз жду – либо вернется с моим месячным заработком, либо через семь лет.

– Почему же ты с ним?

– А почему вообще люди друг с другом?

И Алла ушла в ночь – продавать анальные пробки.

Я захотел узнать, как из руды получается глинозем, из глинозема – металл, а из металла – ложка. И поехал в Хакасию. Зимой тут минус сорок, а летом степь красна от дикой клубники.

Никто не летит в Абакан – можно спать в самолете на трех креслах сразу и взбрыкивать во сне. Внизу алюминиевая степь и клочья ваты: Саяны.

Аэродром пуст, у старинного «Яка» оборван винт. Бомбилы звереют от ожидания:

– А может, такси? А может, уехать? Город, межгород, Бея, Тыштып, Аскиз?

Но я – в Саяногорск. Кругом куржак: так по-сибирски иней, изморозь. На полпути тайга редеет, переходя в степь. Белый конь вмерз в пейзаж, снежок припорошил супермаркет «Мяско», на остатках барака – вывеска: «Продовольственная программа – дело всенародное».

Тут все в советских реликтах. Хакасию преобразили при Брежневе. Ночью как раскаленная наковальня, днем как нечто из «Звездных войн», Саяно-Шушенская ГЭС разогрела Енисей до плюс четырех – и выросли у незамерзающей реки виноградники.

В декабре тут, впрочем, Сибирь из книг: бескрайне, снежно.

– Видели бы вы ее летом.

– Кого?

– Степь. Вся в машинах. Клубничку люди собирают. Дикую.

Но в Хакасию меня позвала пресс-служба алюминиевого завода, настроенная показать поменьше степи и побольше алюминия.

– В девяностые у нас тут стало трудно. Люди оборудование понесли. Но пришел Олег Дерипаска с новой концепцией развития…

– С какой?

– Забор поставил…

Трубы выстроились в ряд, как на старинных крейсерах, на горизонте возникают «Варяг» и «Аврора». Это ХАЗ – единственный алюминиевый завод, построенный после распада СССР. Рабочим платят 45 тысяч – в два раза больше, чем в среднем по республике. И поэтому каждое утро люди садятся в «мотаню» – пассажирский дизель – чтобы смотаться из ХАЗа в город, из города в ХАЗ.

– Часы снимите. Встанут. У нас тут поле. Магнитное. Телефон-слайдер? Отдайте мне. Что-то тут с ними происходит. И помните, что горячий алюминий с виду как холодный. Не трожьте.

Завод прекрасен, как «Симфония Донбасса». Все заводы прекрасны издалека. Вблизи индустриальная поэзия вырождается в производственный роман: видны мутные от плавиковой кислоты стекла и алые от усталости глаза рабочих. Производство считается экологическим, этот алюминиевый завод относительно чист, но все-таки он – завод.

Процесс прозаичен. Сырье – криолит и глинозем – подают по желобам в особые ванны, а там бьют током: выделяют металл электролизом. Плещется невидимое море алюминия. Мчится мимо велосипедист: цеха длины километровой. Стоит человек с кочергой, поварешкой и в валенках: войлок отлично защищает от расплавленного металла. Человек улыбается так широко, что зубы видно сквозь скафандр, он зачерпывает поварешкой – и металл, отпылав, застывает на полу в серебристый блин: любуйтесь, журналисты. Человек снимает шлем и оказывается начальником электролизного цеха. Глаза у него тоже алые.